Страница 21

— Никто, — выдавила она. — Никто не знает. Я только что… я сидела с ним, он дышал, а потом… потом перестал. Я побежала за врачом, но… никого не было, все в операционных… я вернулась, а он… — она всхлипнула. — Я никому не сказала. Не успела.

— Стой здесь, — сказал я. — Никуда не ходи и никому ничего не говори.

Я не ждал ответа. Рванул в госпиталь, проскочил коридор, свернул. Мальчишка лежал на койке, лицо спокойное, бледное, руки сложены на груди. Так и не поймёшь, что он мёртв.

Откинув простыню, я подхватил тело на руки. Оно было лёгким, почти невесомым. Голова безвольно запрокинулась, но я придержал. Никто не остановил меня — наверное, думали, так надо. Я вынес пацана на крыльцо.

Ольга стояла, где я её оставил. Увидела сына у меня на руках, охнула, прижала ладонь ко рту.

— За мной, — сказал я.

Она пошла, не спрашивая.

Я свернул в первый попавшийся дом — разбитый, пустой, с выбитыми окнами и сорванной дверью. Пол скрипел под ногами. Я положил тело на стол — какой-то чудом уцелевший, тяжёлый, сбитый из кое-как струганых досок.

— Что ты делаешь? — прошептала Ольга.

Я не ответил. Достал шприц из аптечки, что всегда была со мной. Набрал из вены кровь. Руки не дрожали. Вообще ничего не дрожало. Я был спокоен. Абсолютно. Спокоен и уверен.

— Что ты делаешь? — повторила она громче. В голосе — страх.

— Спасаю, — ответил я.

Я вколол кровь мальчишке. Потом сел на табурет, который нашёлся у стены, и стал ждать.

Долго. Очень долго.

Сначала я смотрел на Дмитрия. Потом перевёл взгляд на стену — облупившуюся, с трещинами, на которой когда-то висело что-то. Может, фотография. Может, картина. Потом на окно, за которым уже темнело небо. Солнце садилось, уходило за степь, и комната наполнялась сумерками.

Ольга сидела на полу у стены, поджав ноги, обхватив колени руками. Не плакала. Не говорила. Только смотрела на сына. Иногда переводила взгляд на меня, но я не отвечал. Да и что я мог сказать? «Всё будет хорошо»? Я не знал.

Время тянулось медленно, вязко. Я сидел, смотрел на пацана, и внутри меня что-то происходило. Словно я раздвоился.

Одна часть — та, что была человеком, — сомневалась. Что я делаю? Что, если Дима очнётся бешеным? Что, если он вообще не очнётся? Что, если он станет овощем — будет сидеть, смотреть в стену и пускать слюни, и Ольга будет смотреть на него каждый день и проклинать меня за то, что я не дал ему умереть спокойно?

А другая часть — та, что чувствовала себя богом, — была спокойна. Абсолютно спокойна. Она знала. Не верила — знала. Знала, что Дмитрий откроет глаза. Знала, что он будет жить. Знала, что то, что текло в моих жилах, не могло убить — могло подарить. Кровь это человеческая, или давно нет, но она уже подарила жизнь немцам. Подарила Твердохлебову. Олегу. Подарила мне самому — столько раз, что я сбился со счёта. И теперь подарит этому пацану. Потому что я так решил. Потому что я — тот, кто может решать.

«А если нет? Если ничего не будет?» — шептала первая часть.

«Будет», — отвечала вторая.

«Откуда ты знаешь?»

«Знаю».

Я сидел и слушал этот спор. Голоса звучали внутри, громко, отчётливо, будто два человека говорили в пустой комнате. Я не вмешивался. Не мог. Один из них был мной — тем, кто боялся, сомневался, помнил «овоща» и бешеного немца, который рвался с цепи. Другой был… тоже мной, но другим. Тем, кто всё знал и всё видел. Тем, кто ходил по чужим реальностям и даже не задумывался, почему так. Тем, кто умер столько раз, что смерть стала его бояться.

«Я — бог», — сказал второй голос.

«Я — человек», — ответил первый.

«Ты уже не человек. Люди так не умеют».

«А боги не сидят в разбитых домах и не ждут, воскреснет или не воскреснет чей-то сын».

«Боги ждут. Боги всегда ждут. Они смотрят и ждут, потому что знают: всё будет так, как они задумали».

Я усмехнулся. Усмешка вышла кривая, нервная.

— Ты чего? — спросила Ольга.

Я вздрогнул. Забыл, что она здесь. Повернулся к ней — в темноте её лица не разглядеть, только силуэт, сжавшийся у стены. Руки обхватывают колени, пальцы вцепились в ткань.

— Ничего, — сказал я. — Мысли.

Она помолчала, потом спросила:

— Долго ещё?