Страница 24

Мне, в общем, не жалко. Наша степь большая. Места хватит всем. Земли много, целая планета. Можно разойтись, не толкаясь локтями. Но люди так устроены что не смогут жить мирно. Мы всегда делим. Моё — не твоё. Этот колодец — наш. Эта дорога — наша. А если кто-то приходит со стороны, сразу встаёт вопрос: кто тут главный? Кто устанавливает порядок? Кто раздаёт блага и заставляет работать?

И если завтра из серого мира явятся не жалкие горстки выживших, а организованная армия — с техникой, с заводами, с ядерным оружием, — они не попросятся по-соседски. Они скажут: «Здесь теперь наша территория». И тогда начнётся очередная война. А если у них есть ядерное оружие, а у них оно наверняка есть, — то всё повторится. И наша степь станет такой же серой и мёртвой, как остальные реальности.

Я не хочу туда возвращаться. Но если они придут сюда — выбора не будет. Будут ворота, через которые войдёт смерть. А я буду тем, кто эти ворота открыл.

Твердохлебова я нашёл в новом штабе — очередном блиндаже, замаскированном под сарай. Я постучал, толкнул дверь.

После улицы внутри было темно, глазам потребовалось несколько секунд чтобы привыкнуть, прежде чем различить подробности. Твердохлебов был один, он сидел за столом, курил трубку и пил чай из гранёного стакана. Перед ним лежала карта, придавленная по углам консервными банками. Увидел меня, он отставил стакан в сторону.

— Случилось что?

— Случилось, — сказал я.

И рассказал про немца. Про то, как он напал, как мы дрались, как он ушёл.

Твердохлебов слушал, не перебивая. Только хмурился, покусывая усы.

— Это всё?

— Не всё.

Усевшись напротив, я достал сигарету, закурил. Дым потянулся к низкому потолку, смешался с маревом твердохлебовской трубки.

Я рассказал ему про серый мир. Про то, что это не чужая реальность, а наш собственный дом — тот, из которого мы все пришли. Рассказал про летчицу Катю, которую нашёл в сбитом вертолёте. Про то, что за Уралом, в Сибири, есть наши выжившие — с техникой, с оружием, с организацией. Про то, что они воюют с кем-то, а может и со всеми сразу.

Твердохлебов слушал, не перебивая. Только лицо его темнело, становилось жёстче, и пальцы, сжимавшие стакан, побелели.

— И ты хочешь вернуться туда? — спросил он.

Я не хотел. Совсем не хотел. Всё внутри сопротивлялось — каждый позвонок, каждая клетка. Тот мир высасывал силы, давил на психику, оставлял во рту привкус радиации и смерти. Я не хотел снова видеть эти руины и дышать этим морозным воздухом.

Но Олег остался там. Мужики, те что прикрывали нас, тоже остались там. Вряд ли их всех добили, наверняка многих пленили. Бросить?

Поэтому я сказал:

— Не хочу. Но надо.

Твердохлебов долго молчал. Потом встал, прошёлся по блиндажу — три шага туда, три обратно. Остановился, глядя на карту, придавленную консервными банками.

— Немцев этих, — резко сменил он тему. — Надо найти раньше, чем они еще до кого-нибудь доберутся.

— Знаю.

— И людей, чтобы с тобой отправить у меня сейчас нет.

— Я пойду один, — сказал я.

Твердохлебов посмотрел на меня. Взгляд тяжёлый, колючий. Разговор был закончен.

Я вышел.

Солнце клонилось к полудню, но грело по-прежнему слабо. Я закурил — в пачке оставалось три сигареты. По пути к госпиталю пытался нащупать хоть какой-то план, но в голову ничего не лезло. Слишком много всего навалилось: серый мир, Олег, дед, прибор, фриц, который прыгнул на меня из темноты.

Как дошел, сам не заметил. И у крыльца госпиталя нос к носу столкнулся с Леонидом. Он выходил из двери, опираясь на самодельный костыль — кривой, из неструганой доски. Весь перемотанный бинтами, лицо бледное, под глазами синяки, но глаза живые, злые.

— Ты чего шатаешься? — спросил я.

— Перевязку делали, — буркнул он. — Доктора говорят, кости срастаются быстро. Ещё неделя — и побегу.