Страница 7

Сырость — не просто влага на ткани, а живое, въедливое, слизистое существо, ползущее под плотный брезент комбинезона с неторопливой жестокостью палача. Через несколько часов после того, как крышку заколотили, она окончательно смешалась с липким, холодным потом, ледяным серым налётом выпадавшим на моей коже. Земляная яма, вырытая во влажной, напитавшейся ядовитыми соками глине в сотне метров от речного русла, не просто пахла — она буквально дышала тяжелым, гробовым холодом, хотя наверху, за пределом этой удушливой могилы, жестоко и безумно плавились вьетнамские тропики, захлебываясь от несносной жары и гудения слепней.

В ушах, заполненных густой, запекшейся кровью, все еще стоял непрерывный, вибрирующий, низкий гул — эхо недавнего взрыва оборонительной «лимонки». Каждая вибрация отдавала в затылок тупой, тошнотворной болью, словно кто-то скреб гвоздем по внутренней стороне черепа. Но эта боль была ничем по сравнению с тишиной. Липкая, мертвая, пропитанная испарениями гниющих орхидей и разлагающейся плоти тишина давила на барабанные перепонки с мощью гидравлического пресса.

Мутные, тяжелые, похожие на вытекший гной воды Меконга где-то совсем рядом неторопливо и безучастно уносили вниз по течению изувеченные, распухшие трупы Пхая и Томаса. Их плоть уже разъедали речные раки и мелкие паразиты, а там, на залитом темной, густой кровью деревянном пирсе, остался Эмилио Пальма.

Живой? Едва ли. Мертвый? Скорее всего, его изрубленное тело уже кормило тропических мух на прибрежном песке.

Мой девяносто девятый цикл с самого первого вздоха сорвал абсолютно все привычные резьбы, превратив знакомый сценарий в кровавое месиво. История, которую я помнила до мельчайших деталей — до каждого шага, до каждой случайной реплики прохожего в прошлых жизнях, — треснула, накренилась и окончательно пошла по совершенно новому, неизвестному и беспросветно мрачному пути.

На третьи сутки моего пребывания в этой земляной ловушке, когда судороги от обезвоживания начали скручивать пальцы ног в неестественные узлы, тяжелая деревянная крышка ямы наверху со скрипом и отвратительным, костеломным скрежетом сдвинулась в сторону. Ослепительный, раскаленный солнечный столб мгновенно ударил по расширенным, отвыкшим от света зрачкам, заставив меня жгуче зажмуриться до резкой, физической боли, до крика, застрявшего в высохшей гортани.

Сверху в темноту ямы с глухим, чавкающим стуком полетела грязная пластиковая канистра с грубо обрезанным горлом. Из нее на глинистое дно выплеснулась мутная, пахнущая болотной тиной, фекалиями и тухлой рыбой вода. Вслед за канистрой упал комок серого, склизкого, покрытого зеленоватой плесенью и кишащего крошечными личинками риса.

— Ешь, крыса! — донесся сверху гортанный, злой вьетнамский лай, перемежаемый сплевыванием густой табачной слюны.

На этом сложном, мяукающем языке я знала от силы сотню бытовых и военных терминов. «Ничего, — отстраненно, без единой эмоции подумала я, стиснув зубы так, что эмаль затрещала. — Выучу и его. До последнего проклятия, до каждой интонации боли. Я обязана выжить. Выжить, чтобы спалить этот лагерь дотла».

Слипшийся комок риса отвратительно разил мышиным пометом, сыростью и въедливой плесенью. В моем далеком тридцатом цикле от одного только этого запаха меня бы моментально вывернуло наизнанку желчью и кровью. Но сейчас, в девяносто девятом воплощении, я абсолютно хладнокровно, зернышко за зернышком, скрупулезно запихивала эту мерзкую, давящуюся массу себе в рот. Я исправно глотала личинок, тщательно пережевывая каждый грамм сквозь подступающую к горлу тошноту.

Моему маленькому, истощенному телу требовались калории. Без минимального топлива этот биологический механизм — хрупкая костяная рама, обтянутая детской кожей, — не протянет и недели. А мне нужно было жить во что бы то ни стало. Чистая, идеальная кожа без единого синяка или шрама — жестокое, нечеловеческое требование Высшего голоса — требовала от меня немедленного, хирургически выверенного действия, а не жалости к себе, не бессмысленного скулежа или детских слез.

Еще через два дня меня наконец вытащили на поверхность. Грубая, пропитанная солью, гнилью и старой кровью веревка въелась в подмышки, безжалостно обдирая плотную ткань брезентового комбинезона и оставляя на теле глубокие, красные полосы, которые подсохнут и заживут только через недели.

Наверху меня ждали трое. Их лица были глубоко изъедены старой оспой, грязные армейские френчи без каких-либо знаков различия покрывала въевшаяся пыль и засохшие пятна чужих испражнений, а в абсолютно мертвых, стеклянных глазах читалась привычная, тупая жестокость людей, для которых человеческая жизнь не ценнее одного ржавого патрона калибра 7.62.