Страница 28

Тропический ливень создавал идеальную, оглушительную шумовую завесу. Миллионы тяжелых, ледяных капель с грохотом рушились на жестяные и пальмовые крыши, полностью заглушая чавканье и хлюпанье моих шагов по размытой в кроваво-красную жижу глине. Я проскользнула через кухонный блок особняка — темное, удушливое помещение, насквозь пропахшее тухлым рыбным соусом, паленой свиной щетиной, сыростью и кислым перегаром. Все пространство было до потолка завалено ящиками с дорогим европейским алкоголем, элитными сигарами и полуфабрикатами, предназначенными для завтрашнего утреннего пира.

Пользуясь тем, что пьяные повара и прислуга из местных племен беспросветно дрыхли или пили мутный лаосский самогон в накуренной пристройке, празднуя приезд высокопоставленных гостей, я методично, без единого лишнего движения набила потайные карманы плаща концентрированной, высококалорийной едой. Я брала то, что не сгниет от влажности: волокнистое, сушеное на углях мясо дикого буйвола, дольки вяленого манго, густо покрытые солью, и твердые, как камень, прессованные брикеты из дикого черного риса. Это концентрированное топливо должно было удерживать наши изможденные тела на плаву в ядовитых, кишащих пиявками джунглях как минимум трое суток активного перехода.

Вернувшись в погруженный во тьму коридор левого крыла, я сохраняла абсолютное, почти неестественное внешнее спокойствие. Плотный брезентовый рюкзак, плотно прижатый к животу под свободным, развевающимся шёлковым плащом, практически не деформировал изящный силуэт моего повзрослевшего тела. Двое часовых на входе, от которых на метр разило дешевым виски и застарелым потом, лишь мазнули по мне мутными, налитыми кровью глазами — для этих псов я всё ещё оставалась покорной, бессловесной домашней вещью, привычно выполняющей любые прихоти и капризы Джозефа. Дёргая засов на двери моей комнаты с глухим, знакомым скрипом послушно открылся. Я скользнула внутрь, и тяжелое дерево снова наглухо заперли снаружи.

Дача сидела на бамбуковом настиле в том же дальнем углу. Она была бледная, как разлагающийся труп, с размазанным по зарыдавшим щекам белым театральным гримом, который она судорожно втирала в кожу. Увидев меня, она дернулась вперед, едва не закричав от страха, но я жестко прижала палец к губам, призывая её к абсолютной, гробовой тишине.

Я сбросила вымокший плащ и извлекла скрытый рюкзак. Всё было готово. Мой математический, полностью очищенный от эмоций разум холодного аналитика свёл воедино абсолютно все переменные этой ночи.

Для вскрытия массивной тиковой двери у меня был заранее приготовлен особый инструмент — тонкая, закалённая стальная спица с наточенным изогнутым крючком на конце, которую я месяцами тайно вытачивала из каркаса сломанного хирургического фиксатора в лазарете Игоря и тщательно прятала в глубоком стыке бамбукового настила пола. Деревянные двери особняка Джозефа имели одну критическую конструктивную уязвимость: между массивным косяком и тяжелым дверным полотном оставался узкий зазор всего в три миллиметра. Мой инструмент позволял подцепить внутренний фиксатор тяжелого засова снаружи через эту щель и плавно, миллиметр за миллиметром, отодвинуть его назад без единого лишнего звука. Это было проверено неоднократно. Я точно знала, что глубокой ночью, перед самым рассветом, бдительность обкуренного и пьяного лагеря упадет до абсолютного нуля — охранники будут спать мертвецким сном после литров выпитого самогона и доз опиума.

Но в моём математическом плане был ещё один пункт. Последний, неотвратимый и кровавый штрих, без которого весь этот побег не имел для меня ни малейшего смысла.

Я медленно достала из рюкзака одноразовый пятикубовый шприц, принесённый из лазарета, и осторожно, чтобы не порезаться, отломила горлышки у двух темных ампул, переданных доктором Игорем. Концентрированный, медицинский фентанил — чистый, безжалостный яд, не оставляющий жертве ни единого шанса на спасение. Прозрачная, слегка маслянистая жидкость с тихим тиканьем заполнила прозрачный цилиндр шприца. Я выпустила из иглы маленькую капельку, которая блеснула в полумраке как ядовитая роса.

Джозеф свято верил, что полностью и навечно контролирует мою жизнь. Он искренне думал, что вырастил послушную, покорную куклу, которую можно в любой момент выбросить на растерзание озверевшим гостям, когда она окончательно надоест. Он забыл, что я помню абсолютно всё. Каждое извращенное унижение, каждый ломающий кости удар Бао, каждую капельку технического героина, которую он заставлял меня с улыбкой вводить себе в вены два года назад. Моя месть не могла жутко ждать еще два долгих года. Она должна была свершиться прямо сейчас, в эту темную, проклятую ночь. Не только ради собственного спасения, но и ради Иры — той светлой девочки, чью жизнь они превратили в пепел.

Я повернулась к бледной тайке, бросив к её ногам тёмную камуфляжную куртку и свободные штаны.