Страница 29

Я повернулась и беззвучно, как бесплотный дух, выскользнула из спальни. Спустившись в свою комнату, я обнаружила Дачу, застывшую в углу от панического ужаса.

— Идём, — коротко и ледяным тоном приказала я.

Мы выбежали в непроглядную темноту коридора и через кухонный блок выскочили на задний двор, прямо под ледяные, сбивающие с ног струи тропического шторма. Черные, дикие джунгли мгновенно приняли нас в свои мокрые, удушливые объятия.

Пока я бесшумно поднималась по ступеням к спальне Джозефа, в противоположном конце лагерного комплекса, полностью скрытый пеленой тропического шторма, пришёл в решительное движение доктор Игорь. Русский хирург, чьё сердце давным-давно превратилось в выжженную, мертвую пустыню после жуткой гибели дочери, больше не собирался быть пассивным зрителем в этом наркотическом аду. Слова Хан окончательно сорвали с его израненной души последние оковы апатии и страха. Ему действительно абсолютно нечего было терять в этой жизни. Его местная жена давно предала его и не любила, а сам он презирал собственное существование.

Старик накинул на сутулые плечи старый, промасленный брезентовый дождевик, под которым скрывал тяжёлый полуметровый титановый лом — хирургический фиксатор для сращивания костей, и тот самый стеклянный флакон с притёртой пробкой, до краёв наполненный медицинским хлороформом.

Устье южного дренажного коллектора, через который Хан планировала вывести Дачу за периметр, охранялось одиночным постом Кхмероа. Караульный — молодой, жилистый и жестокий боевик по имени Сан — сидел под протекающим навесом из пальмовых листьев, прячась от ледяных струй ливня. В его зубах дымилась самокрутка, а потертый автомат АК-47 небрежно лежал на голых коленях.

Игорь подошёл к навесу абсолютно открыто, слегка покачиваясь из стороны в сторону и искусно разыгрывая роль пьяного, готового в хлам лагерного врача, ищущего, обо что прикурить. Сан лениво и презрительно ухмыльнулся, узнав старого, безобидного доктора, и даже не подумал поднять ствол. Это стала его последняя, роковая ошибка.

— Эй, Сан... дай огоньку, браток... — хрипло и невнятно пробормотал Игорь по-лаосски, подходя вплотную.

Как только боевик расслабился и потянулся к карману куртки за спичками, огромная, натренированная годами ампутаций и полостных операций рука хирурга намертво зажала рот и нос парня тряпкой, насквозь пропитанной концентрированным хлороформом. Другой рукой старик с невероятной силой навалился на шею солдата, наглухо блокируя сонную артерию. Пары яда подействовали мгновенно. Сан судорожно и дико дернулся, его зрачки закатились под лоб, и через пятнадцать секунд он бессильно обмяк на земле.

Игорь не стал оставлять его в живых — слишком высок был риск мгновенного раскрытия. С коротким, глухим и жутким хрустом титановый лом насквозь вошёл под основание черепа часового, мгновенно разрушив продолговатый мозг. Доктор молча оттащил обмякшее тело в колючие заросли дикого бамбука у коллектора, забрал его автомат, запасные рожки и тяжелый армейский фонарь. Путь для девочек был полностью очищен.

Теперь перед Игорем стояла главная, финальная задача — навечно уничтожить само сердце империи Джозефа.

Лабораторный ангар, где тоннами производился высокоочищенный героин-гидрохлорид, находился всего в пятидесяти метрах от здания лазарета. Ночью химическое производство пустовало, охраняемое лишь внешними патрулями, которые сейчас грелись и пили в казармах.

Старик открыл тяжелый замок ангара своим дубликатом ключа — Джозеф сам лично выдал его доктору много лет назад, чтобы хирург мог самостоятельно контролировать чистоту поставляемых химических реактивов. Внутри огромного помещения пахло тошнотворным уксусным ангидридом, кислым аммиаком, техническим эфиром и самой смертью. Ровные, бесконечные ряды реакторов, чанов, центрифуг и газовых баллонов уходили в непроглядную темноту.