Страница 33

Граница между Лаосом и Вьетнамом никогда не спала — она лишь притворялась мёртвой, выжидая тех, кто совершит ошибку.

Высокогорный перевал близ Тэйчанга встретил нас не тишиной, а плотным, почти осязаемым туманом, который сползал с карстовых пиков, напоминая испарения из разинутой пасти гигантского ящера. Здесь, на стыке лаосской провинции Фонгсали и вьетнамской Дьенбьенфу, джунгли казались первично-живыми, враждебными всему человеческому. Воздух был настолько перенасыщен влагой, прелым запахом гниющей вековой листвы и ядовитых тропических цветов, что каждый вдох давался с трудом, оставляя на губах липкий, солоноватый осадок.

Мы обходили официальный КПП «Тэйчанг» далеко по левому флангу, пробираясь по сопливым глиняным карнизам, где один неверный шаг гарантировал падение в стометровую пропасть на острые, как бритва, стволы дикого бамбука. Вьетнамская пограничная стража (Bộ đội Biên phòng) знала эти горы как свои пять пальцев. Их мобильные рейдовые группы не просто патрулировали территорию — они вели непрерывную охоту на синдикаты контрабандистов, таскающих через хребты опиум-сырец, немаркированное китайское оружие и живой товар. Для них любой чужак в камуфляже или с рюкзаком был не нарушителем, а мишенью, подлежащей ликвидации без предупреждения.

Оставив Лаос за спиной — страну, ставшую для нас кладбищем надежд, — мы с Дачей упорно пробирались в сторону Ханоя. Мой внутренний механизм выживания, до этого работавший безупречно, вдруг начал сбоить: метафорические шестерни интуиции заклинило от нарастающего чувства липкой опасности. Позвоночник сковал холодеющий спазм, а пальцы сводило от нестерпимой, фантомной жажды почувствовать холодящую тяжесть вороненой стали. Натренированный годами выживания мозг требовал оружия. И он, черт возьми, не ошибся.

Мы медленно, шаг за шагом, спускались по крутому, разорванному водяной эрозией распадку. Под ногами чавкала гнилая органика, скрывающая скользкие, мокрые валуны. Внизу, на дне ущелья, ревела и билась о каменистые берега река Нам Ром, разбухшая от непрерывных ночных ливней. Предрассветная тьма еще удерживала позиции, а молочно-белый туман сводил видимость к ничтожным пятнадцати метрам, превращая гигантские папоротники и свисающие лианы в призрачные, шевелящиеся тени.

Резкий, гортанный, натянутый как струна окрик на вьетнамском рассек эту ватную тишину подобно удару мачете:

— Đứng lại! Giơ tay lên! Không tôi bắn! (Стой! Руки вверх! Стреляю!)

В тридцати метрах выше по скользкому склону, вынырнув из-за непроходимой стены колючего бамбука, возникли три силуэта. На них были намокшие, потемневшие от пота и грязи камуфлированные куртки K-94 и характерные пробковые шлемы с латунными кокардами, тускло блеснувшими в рассветных сумерках. Пограничный наряд из профессиональной засады. Они не просто случайно наткнулись на нас — они ждали, перекрыв единственный безопасный спуск к воде.

Мой разум мгновенно, минуя эмоциональный барьер, перешёл в знакомый с детства на лодке, отстраненно-холодный режим боевого анализа:

Цели: три человека, регулярная пехота, высокая степень готовности.

Вооружение: китайские автоматы Тип-56 с примкнутыми длинными игольчатыми штыками. Приклады уперты в плечи, стволы уже смотрят в наш сектор.

Дистанция: тридцать метров, уклонение затруднено.

Ландшафт: мы на открытой глиняной проплешине, естественных укрытий почти нет, сзади — обрыв к реке.

Время на принятие решения: ровно ноль секунд. Чёрт. Чёрт. Проклятье. Ну почти получилось ведь.