Страница 37

Ханой встретил их удушливым смогом, гулом миллиона скутеров и запахом жареной рыбы с костров, разведённых прямо на тротуарах. Они вышли на окраине и углубились в район старого моста Лонгбьен — колоссальной, ржавой стальной конструкции, спроектированной еще французскими инженерами. Под его пролётами раскинулись самые нищие и опасные трущобы столицы — лабиринт из картона, шифера, бамбуковых жердей и гнилого брезента.

Они провели там две ночи, скрываясь в сыром, полузаброшенном бетонном доте времён французской колонизации. Стены дота зарасли мхом, а с потолка капала вонючая вода. Здесь Хан познакомилась с молодой камбоджийкой по имени Срей, промышлявшей продажей дешёвого пластикового жемчуга.

Делясь с ними остатками жидкого рисового супа чао, Срей, кутаясь в рваный шарф, рассказала Хан важную вещь:

«Во Вьетнаме полиция знает каждый твой шаг. Если у тебя нет ID-карты Кан кыок, тебя рано или поздно сдадут. Но если ты уйдёшь на юг, в Камбоджу... Пномпень — это город, где за пару сотен долларов можно купить имя любого умершего ребёнка. Там чиновники бедны, а бланки паспортов лежат в открытых столах. Если хочешь стать легальной — иди в Камбоджу».

Хан слушала, и её внутренний расчёт выстраивал новую математическую модель. Камбоджа. Пномпень. Это было именно то, что нужно. Но Даче туда было нельзя. Её путь должен был завершиться здесь.

Улица Ли Тхыонг Киет, где располагалось здание посольства Королевства Таиланд, встретила их поразительным контрастом: идеальный асфальт, тенистые тамаринды и высокие белые стены с коваными воротами, над которыми развевался трёхцветный флаг со слоном. Для Дачи эти ворота были входом обратно в прошлую жизнь. Для Хан они были границей, за которую ей не было места.

Они стояли в тени раскидистого баньяна через дорогу от КПП. Дача, чьё лицо за месяц пути осунулось, став строгим и взрослым, крепко сжимала руку Хан.

— Пойдём со мной, — в который раз повторила тайка со слезами на глазах, дрожа от подступающей истерики. — Мой отец... в посольстве меня защитят. Королевская гвардия не выдаст меня Триадам. Я скажу, что ты моя сестра. Тебе сделают документы. Мы улетим в Бангкок вместе.

Хан посмотрела на неё своим фирменным, ледяным взглядом серо-голубых глаз, в которых не было ни капли сантиментов:

— Нет, Дача. В твоём мире я всегда буду грязной убийцей из Пхонгсали. Рано или поздно кто-то поднимет архивы, кто-то вспомнит твои показания. Твоя безопасность закончится там, где начнётся расследование моей истории. Иди туда одна. Скажи, что сбежала сама во время взрыва. Про доктора и меня — ни слова. Это твоя единственная гарантия.

— Но ты ведь подождёшь меня? — Дача умоляюще заглянула ей в лицо. — Нам нужно хотя бы попрощаться нормально. Я выйду через час! Принесу денег, одежду, врачей! Пусть посмотрят твою ногу!

— Я буду ждать тебя за этим углом, у кафе, — спокойно соврала Хан, слегка улыбнувшись кончиками губ — впервые за всё время их знакомства.

Дача поверила. Она глубоко вздохнула, поправила грязный хмонгский платок на плечах и решительно шагнула к воротам посольства. Хан смотрела, как вьетнамский полицейский на входе сначала брезгливо преградил ей путь, как Дача что-то властно ответила ему на безупречном английском, и как охранник, мгновенно изменившись в лице, бросился открывать калитку. Ворота захлопнулись. Принцесса вернулась домой.

Хан не стала ждать ни минуты. Как только силуэт Дачи скрылся в вестибюле, девочка повернулась спиной к посольству и быстрым, скользящим шагом растворилась в бурлящем потоке ханойской толпы. Её путь лежал на юг.

Чтобы добраться до южного Сайгона, Хан предстояло преодолеть более полутора тысяч километров. На ворованные у автостанции деньги она не стала покупать билет на поезд — это требовало документов. Вместо этого она пробралась на товарную станцию Ханоя глубокой ночью.

Она нашла состав, гружённый лесом и строительными материалами, и забралась в узкое пространство между гигантскими тиковыми брёвнами на открытой платформе, намертво зафиксировав свое тело прочными брезентовыми ремнями от рюкзака. Три дня поезд шёл через всю страну, минуя Хюэ и Дананг.