Страница 36

Для Дачи путь назад, в родной Таиланд, был запечатан не просто диким, парализующим страхом перед высокопоставленными предателями в руководстве собственного семейного клана. Это были люди, чьи имена она больно кусала до крови за губу, но не смела произнести даже шепотом в глухой темноте ночного леса. Чистая, жестокая география и хладнокровная математика выживания диктовали свои беспощадные условия.

Чтобы вернуться в Бангкок из северных лаосских провинций, превращенных криминальными синдикатами в закрытые анклавы, им пришлось бы совершить невозможное: пересечь весь Лаос с севера на юг. Это означало сотни километров непроходимых джунглей, где каждый квадратный метр контролировался полувоенными формированиями, плантаторами опиума и бандами «Золотого треугольника». Им пришлось бы миновать горные плато, кишащие патрулями, и, наконец, форсировать гигантский, бурлящий Меконг в районах с жесточайшим пограничным контролем, где беглецов расстреливали без предупреждения.

Ни Дача, выросшая в стерильном коконе бангкокских особняков, ни Хан не знали тех диких, пограничных мест. У них не было ни карт южных регионов, ни надежных проводников. Любой встречный крестьянин за пару купюр с радостью сдал бы двух подозрительных чужачек ближайшему патрулю.

Вьетнам же лежал прямо за перевалом Тэйчанг — страна с развитой, оживленной сетью дорог, непрерывным потоком попутного грузового транспорта и многомиллионным человеческим муравейником. В этой кипящей массе людям без прошлого было проще всего стать невидимками. Ханой манил их как гигантский, спасительный транзитный узел Индокитая — город, где пересекались все легальные и нелегальные маршруты, где за деньги или хитрость можно было достать абсолютно всё.

Хан на ощупь пересчитала в кармане скромные запасы: засаленный охотничий нож с отбитым кончиком, полпачки отсыревших спичек, щепотка жгучего хмонгского перца и несколько измятых купюр, пахнущих дешевым дизелем. Её расчет был математически точен. Во Вьетнаме густота населения станет их лучшим камуфляжем.

Они шли на восток больше двух недель. Путь через горные провинции Шонла и Хоабинь превратился в череду непрерывных, выматывающих нервы коротких перебежек, тревожных ночёвок на заброшенных кофейных плантациях под проливным дождем и бесконечной смены попутных грузовиков. В их открытых кузовах девочки прятались между вонючими мешками с минеральными удобрениями, прелой соломой или сырой древесиной, затаив дыхание при каждом торможении.

Каждый шаг давался с боем. Почва провинции Шонла, раскисшая от непрерывных тропических ливней, превратилась в жидкое красное месиво, засасывающее ноги по лодыжку. Самодельные обувные подошвы Дачи, вырезанные из старой автомобильной шины и привязанные к ногам плетёной бечевкой, жестоко растирали кожу до кровавых мозолей. Но Дача молчала. Она смотрела на узкую, сутулую спину Хан, идущей впереди, и не смела издать ни звука. Просто не могла. Не имела права. Это девочька стала для неё больше чем попутчица или спасительница, она стала ей сестрой.

Раненое бедро Хан заживало уродливым, глубоким, воспалеённым шрамом, перетягивавшим кожу на ноге тёмно-багровым валиком. Во время смены погоды рана горела изнутри так, словно в кость всадили раскаленный штырь. Хан всё ещё заметно и тяжело прихрамывала, но двигалась с упрямством заведённого, некрушимого механизма, превозмогая физическую боль холодным усилием воли. Её ничто не могло остановить.

Дача окончательно вжилась в роль немой, забитой крестьянской девчушки с зашуганным взглядом, послушно и молча следовавшей за своей хромой «сестрой». Постепенно из памяти Дачи вымывались воспоминания о прежней роскоши, уступая место единственному инстинкту — делать следующий шаг.

На десятый день этого бесконечного марша, когда силы обеих девчонок были на пределе, а рана Хан снова заныла и набрала сукровицу из-за начавшихся тропических ливней, они наткнулись на одинокую, перекошенную хижину посреди старых, полузабытых чайных плантаций в районе Мокчау.Там жил однорукий старик по имени Нгуен. Это был сухой, похожий на мореный дуб ветеран Вьетнамской войны, потерявший правую руку по самое плечо под Куангчи в далеком семьдесят втором году или шестьдесят седьмом, он уже не помнил. Его лицо покрывала паутина глубоких морщин, а единственный глаз смотрел на мир с цепкой, спокойной мудростью человека, видевшего смерть тысячи раз.

Он не стал задавать абсолютно никаких вопросов двум грязным, оборванным девчонкам, молча забившимся от ночного ливня под его навес для сушки чайных листьев. Старик просто вынес им чугунный котелок с дымящимся варёным бататом и глиняную плошку с крупной солью, перетёртой с жгучим перцем.