Страница 1

В начале девяностых Пусан не спал. Он не умел спать — он бредил в лихорадочном, липком угаре. Грязный, пропитанный тухлой вонью выпотрошенной минтайной чешуи, дизельным чадом рыболовецких траулеров и кислым перегаром дешевого соджу, этот город ежедневным жертвоприношением переваривал тысячи человеческих судеб. Сюда со всего Корейского Королевства стекались отбросы, беглые должники, дезертиры из портовой охраны, контрабандисты и те, чьи имена предпочитали навеки вымарывать из семейных книг.

Это была эпоха правления молодого, амбициозного Короля. В Сеуле, за высокими стенами дворцов и стеклянными фасадами новых корпоративных небоскребов, монарх пытался строить сияющее «цифровое будущее». Но сюда, на самый южный край полуострова, корона доставала только в виде дубинок Королевской полиции и налоговых поборов.

Моя жизнь началась в этом аду. Точнее, та её часть, которую я могу назвать сознательной — с момента моего появления на свет и примерно до пятилетнего возраста.

Я родилась в самом сердце трущобного рая — на рынке Кукчхэ. Это был гигантский, удушливый лабиринт из ржавого профнастила, гнилых деревянных поддонов, висящих паутиной проваленных проводов и мокрого от вечной сырости бетона. Всего в пятистах метрах от нас ревел и брызгал тухлой, маслянистой водой знаменитый рыбный рынок Чагальчхи. Каждое утро морской бриз приносил оттуда не свежесть, а запах разлагающейся крови, ледяной соли, портовой мазуты и мертвечины.

Мое имя — Тэ-чо. «Первозданный хаос». 太初.

Какая мать в здравом уме назовет так только что родившегося младенца? Наверное, только та, что точно знала, в какую свинцовую бездну она меня бросает.

Как рассказывала бабушка — единственный человек, в чьих сухих, похожих на древний пергамент руках я находила хотя бы крохи тепла, а не синяки, — меня принесла совсем девчонка. Ей было от силы лет четырнадцать, максимум шестнадцать. Это произошло глубокой осенью 1992 года, ровно в шесть часов утра. Воздух тогда был колким, над портом висел свинцовый, вонючий туман, а с моря дул ледяной шквал, выбивающий дрожь из костей.

Девочка вышла из темной, смердящей подворотни прямо на бабушку, когда та направлялась на Чагальчхи за ящиком дешевых кальмаров. Она выглядела как призрак из другого, недосягаемого мира: изящное двубортное пальто из кашемира цвета топленого молока — не измятое, без единого пятнышка местной пусанской грязи, элегантные туфли на тонком каблуке, кожаная сумочка от французского дома моды, чье название в нашем квартале никто не смог бы даже прочитать. Моя семья прекрасно разбиралась в подобных вещах. Мы уже во втором — а может, и в третьем — поколении торговали на тряпичных раскладках всяким старьем: контрабандным винтажом из Японии, секонд-хендом, раритетами, снятыми с утопленников или купленными за бесценок у иностранных матросов.

Девочка была высока, тонкая, как камыш, и смертельно, до синевы бледна. Глаза ее горели диким, сумасшедшим, животным ужасом.

Бабушка тогда испугалась до полусмерти. В начале девяностых Кукчхэ и прилегающие к порту переулки были не просто криминальным районом — это была ничейная земля, поделённая между корейскими бандами пхокпхёкпэ, бритоголовыми папэ, японской Якудзой, заправлявшей поставками «хиропона», и наглыми русскими моряками из Владивостока, привозившими армейские пистолеты, краденую икру и контрабандные машины. Говорили, что в закрытых борделях у причала видели даже беглых сицилийцев и американских дезертиров. Человек мог зайти за угол за пачкой сигарет и исчезнуть навсегда — его тушу просто сбрасывали в портовый канал с привязанным к ногам шлакоблоком, и раки съедали его быстрее, чем полиция находила заявление о пропаже.

Из туманного полумрака переулка вышла эта тонкая фигура и без единого слова протянула бабушке тяжелый, тугой свёрток из дорогого шерстяного одеяла. Из одеяла торчал только мой нос.

— Позаботьтесь о ней, — прошептала девчонка. Голос ее дрожал и рвался от сухих рыданий, но в нем проступала холодная, баснословная порода. — Вырастите ее. Пожалуйста.

С этими словами она сбросила с плеча свою сумочку и буквально сунула ее бабушке в руки. Внутри находилось не просто богатство — там лежало целое состояние, способны перевернуть жизнь любого бедняка. Кипы хрустящих стодолларовых купюр, толстые пачки корейских вон, скрепленные банковскими лентами, и горсть тяжелых золотых украшений с драгоценными камнями, которые ярко, хищно блеснули в тусклом свете уличного фонаря.

— Здесь больше трехсот пятидесяти тысяч долларов, — быстро заговорила незнакомка, непрерывно оглядываясь на тёмный переулок, словно за ней по пятам гнались демоны из самого ада. — Этого хватит. На всё хватит. Назовите её Тэ-чо. Поклянитесь мне! Поклянитесь предками!

Триста пятьдесят тысяч долларов в Южной Корее девяностых годов были астрономической, нереальной суммой. На эти деньги можно было купить пол-улицы в элитном районе Сеула, уехать в Европу или построить собственную торговую империю. Бабушка, чья жизнь состояла из подсчета медяков, вытирания соплей и торговли грязным б/у трикотажем, застыла с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. И согласилась.

Был и еще один фактурный момент. За день до этого в грязном портовом роддоме умер мертворожденный ребёнок моей «матери». Мои будущие приемные родители пребывали в пьяной прострации. Бабушка посчитала, что сам Небосвод смилостивился над нашей нищей конурой и послал дитя взамен утерянного, да еще и с королем подкрепленным приданым.

Но Небосвод не миловал. Он просто решил надо мной посмеяться.

Мои приемные родители невзлюбили меня с первой секунды, как только свёрток переступил порог их дома. Для них я не была спасением или даром небес. Я была проклятием. Живым, дышащим напоминанием об их собственном ничтожестве, бесплодии и той чужой, недосягаемой роскоши, из которой меня вырвали и к которой они никогда не смогли бы прикоснуться.

Через год у них родился свой сын — мой приемный брат. И вот тогда для нас с бабушкой начался настоящий, беспросветный, физически ощутимый ад.

Оказалось, что эти два ублюдка были абсолютно, катастрофически не готовы становиться родителями. Их бесило буквально всё: вонь мокрых пеленок, необходимость тратить деньги на смесь, детский плач по ночам и сам вид бессмысленного младенческого комочка, требующего внимания. Хотя объективно — мы оба были красивыми детьми. Я так и вовсе росла ребенком, словно сошедшим с рекламного плаката фарфоровых кукол. На улице старшие торговцы, уличные гадалки и портовые грузчики иначе как Йеппо — «Красотка» — меня не называли.

Куда делись те детские фотографии? Их не осталось. Папаша сожжет их позже в пьяном угаре, когда будет искать деньги на очередную дозу. Но себя в осколках зеркала я помнила прекрасно.

Ростом я была как обычный пятилетний ребенок, разве что чуть выше и худее сверстников — сказывалось вечное недоедание и отсутствие нормального белка в рационе. Мои волосы были иссиня-черными, густыми и абсолютно прямыми. Мать со злобой постоянно стригла их коротко, под горшок, тупыми кухонными ножницами, будто намеренно пытаясь уродовать мою внешность. Лицо отличалось безупречной, почти пугающей для ребенка симметрией. Но самым жутким — и самым прекрасным — в моей внешности были глаза.

Они были большими, с четким, глубоким двойным веком, и имели аномальный серо-голубой цвет. Цвет грозового неба над морем.

Для моноэтничного корейца того времени такой цвет глаз — не просто редкость. Это клеймо выродка. В суеверных, тёмных трущобах Пусана на меня смотрели с дикой смесью страха, брезгливости и отвращения. За моей спиной непрерывно шептались, что моя настоящая мать согрешила с американским солдатом из военной базы в Ичхоне, с русским контрабандистом или вовсе рожала от портового беса. Из-за этих глаз со мной не играл ни один ребенок во дворе. Дети кричали мне вслед: «Ведьма!», «Сероглазая собака!» или «Выродок!», бросая в меня камнями, сухими ветками и тухлыми рыбьими потрохами.