Страница 2

Впрочем, у детского отчуждения были и другие, куда более веские и опасные причины. Наша семья была изгоем даже по меркам этого гнилого, криминального района.

Во-первых, моя «мать» была бывшей хостес из элитного, но злачного кабаре в Японии, откуда ее вышвырнули со скандалом за воровство у клиентов и плотную привязанность к опиатам.

Во-вторых, мой «отец» был мелким контрабандистом, перекупщиком краденого и законченным мерзавцем, путавшимся с портовыми группировками, торговцами людьми и уличными бандами.

В-третьих, бабушка… О, бабушка в далекой молодости была кисэн — корейской куртизанкой, а на старости лет стала скупой, въедливой, жесткой скупщицей краденого барахла.

Об этом мне любезно и во всех подробностях рассказали соседские старухи, когда мне было всего четыре года, пока я сидела на грязной мостовой, вытирала подол платья и смывала кровь с разбитого о камни колена.

На те самые триста пятьдесят тысяч долларов, оставленные таинственной девочкой в кашемировом пальто, папаша с мамашей выкупили трехэтажный каменный дом прямо в сердце рынка Кукчхэ. Место было шикарным — прямо на пересечении двух оживленных торговых улиц, где людской поток не иссякал даже ночью.

На первом этаже располагался наш семейный магазин-лавка. Там вперемешку продавали краденую японскую электронику, поддельные швейцарские часы, винтажную одежду, заложенное золотишко и раритеты.

Второй этаж превратили в клоповник-ночлежку: его сдавали внайму ободранным, вечно пьяным работягам из порта, от которых на всю лестницу разило перегаром, потными носками, дешевым табаком и мазутом.

На третьем этаже жили мы.

Куда ушли остальные деньги? Огромная, баснословная сумма исчезла всего за пару лет. Мой «отец» просадил ее в подпольных игорных домах и на петушиных боях, а «мать» спустила на дорогие шелковые наряды, золото и тяжелые наркотики.

Как писал Томас Харди: «Мир осуждает не сам поступок, а нарушение установленных им условностей. Самые жестокие судьи — это те, кто никогда не оказывался в абсолютном одиночестве перед лицом беды».

Мы были абсолютно одни. В самом центре кишащего человеческого муравейника, где за каждым углом караулила смерть.

К пяти годам мой быт окончательно сформировался и превратился в жесткую систему выживания. Младшего брата обхаживала бабушка, когда у нее еще были силы дышать. За мной из редкой жалости присматривали некоторые соседки-торговки, отдавая мне сушеные головы минтая, обрезки редьки или холодный, слипшийся рис. А наши родители…

О, их жизнь была непрерывным, уродливым, кровавым карнавалом.

«Папочка» превратил лавку на первом этаже в полноценную базу для скупки криминального улова со всего побережья. Из-под прилавка, спрятанного за банками с ферментированной рыбой, он открыто торговал «хиропоном» (местным кустарным метамфетамином) и марихуаной, которую привозили на иностранных судах. Его вторым домом стали рум-салоны и анджу-бары — злачные заведения, где заливали водянистое соджу, резали друг друга розочками от бутылок, жгли сигаретами обивку диванов и нанимали дешёвых девиц. Домой он приходил под утро — окровавленный, с бешеными, мутными глазами, в грязи и с порога начинал избивать мать, ломая об нее стулья.

«Мать» в долгу не осталась. На плоской гудронной крыше нашего трехэтажного дома она организовала примитивный, убогий бордель для заезжих матросов, пьяных грузчиков и контрабандистов. Сама она быстро и окончательно села на бинду — жуткую, дешёвую разновидность кустарного метамфетамина, которую варили в подвалах из технической химии.

Синтетический кайф выжигал ее изнутри с пугающей скоростью: она усыхала на глазах, превращаясь в обтянутый желтой кожей скелет. Ее кожа покрылась незаживающими гнойными язвами, а зубы начали чернеть и крошиться, выпадая кусочками прямо во время еды. В перерывах между приходами, тяжелым бредом и обслуживанием клиентов на крыше она помогала мужу толкать дрянь прямо из окон нашего третьего этажа, спуская свертки на бельевых веревках в руки уличным барыгам.

Для бабушки всё это не было шоком. Она выросла в нищете, грязи и насилии эпохи Корейской войны и за свою жизнь видела дерьмо и не такого масштаба.

У любого разумного человека возникнет логичный вопрос: откуда пятилетняя девочка может знать такие подробности, медицинские и криминальные термины, а также тонкости наркобизнеса?

Ответ прост и ужасен: меня с пеленок готовили как преемницу и рабочую силу этого семейного «бизнеса». С четырёх лет меня учили на глаз и на запах отличать грамм метамфетамина от подкрашенной стиральной соды или толченого мела, прятать мелкие свертки в двойное подошвенное отделение моих детских ботинок, бегать по подворотням в качестве курьера и намертво затыкать рот, когда в дом врывалась Королевская полиция. Полицейских чинов, к слову, папаша просто подкупал пухлыми конвертами с вонами и бесплатными услугами девиц с крыши.

Вот они — суровые, костлявые, смердящие реалии портового Пусана середины девяностых.

В 1997 году мир вокруг нас начал рушиться с оглушительным треском. И дело было вовсе не в привычных экономических колебаниях.

Великобритания официально завершила срок аренды и передала Тайвань под полный контроль Китайской Народной Республики. Эта новость обрушилась на Азию, как ядерный удар. Мировые рынки забились в судорогах, логистические цепочки рухнули за считанные дни, в портах застряли сотни заблокированных судов, а над Корейским проливом зависла реальная угроза большой войны пиратов. В Пусане начался хаос: цены на импортную еду взлетели в небеса, портовые банды начали кровавый передел территорий, а Королевская гвардия ввела в городе комендантский час.

Но в нашем трехэтажном аду на рынке Кукчхэ персональная катастрофа наступила еще раньше.

Бабушка тяжело, смертельно заболела. Это был не просто стариковский недуг — ее сжигал запущенный туберкулез в перемешку с раком легких, выстраданный за десятилетия жизни в сырости, холоде и табачном дыму портовых притонов. Она слегла быстро. Каждое утро начиналось с ее сухого, разрывающего грудь кашля, от которого содрогались тонкие фанерные перегородки нашей комнаты. Она отхаркивала черные, сгустившиеся комки крови в старое эмалированное ведро, и этот сладковато-гнилостный, тяжелый запах болезни и увядания теперь навечно въелся в стены, в драное постельное белье и в мою единственную кофту.

Понимая, что ее дни подсчитаны и счет идет буквально на недели, бабушка взялась за мое «воспитание» с отчаянным, почти безумным, фанатичным ожесточением. Всё, чему она пыталась учить меня постепенно, теперь вбивалось в мою пятилетнюю голову через силу, слезы, судороги в пальцах и постоянный, липкий страх.

Она не хотела, чтобы я стала дешёвой проституткой с крыши, как моя приемная мать, или гнила в портовой подворотне с перерезанным горлом. У старухи был свой, изощрённый, величественный и полусумасшедший план.

— Ты не будешь подстилкой для портовых крыс, Тэ-чо, — шептала она сухими, запекшимися от лихорадки губами, когда болезнь жгла ее изнутри. Ее пальцы, похожие на сухие птичьи лапы с пожелтевшими от табака ногтями, сжимали мои тонкие детские запястья так сильно, что на коже оставались багровые синяки. — Из тебя я сделаю Ильпхэ. Поняла меня, выродок? Только Ильпхэ!

Ильпхэ — высший, наивысший разряд кисэн. В старые времена Корейского Королевства они были не просто куртизанками, а хранительницами искусств, поэтессами, знатоками философии и политическими собеседницами. Они обслуживали только монархов, королевских министров, генералов и высшую аристократию.

— Ты будешь обслуживать только королевских особ, чеболей и настоящих хозяев этого мира! — бредила старуха в утреннем тумане, пока на первом этаже папаша пересчитывал пачки вон от продажи «хиропона» и спорил с барыгами. — Ты войдешь в королевский дворец! Тебя упомянут в хрониках! О тебе напишут книги, как о великой Хван Джин И! Ты наступишь им всем на горло своей шелковой туфелькой...