Страница 3

И начался мой личный, беспощадный ад дрессировки.

Вместо того чтобы играть во дворе с мячом или смотреть редкие мультики по единственному в доме черно-белому телевизору, я была обязана с утра до ночи впитывать знания. Бабушка подтаскивала меня за шиворот к экрану и заставляла от корки до корки смотреть экстренные выпуски новостей, передачи о политическом кризисе вокруг Тайваня, котировках золота, передвижениях флота и жизни сеульской знати.

— Запоминай имена! Запоминай лица министров и генералов молодого Короля! — каркала она мне на ухо, брызгая слюной. — Мужчины с большими деньгами и властью не хотят слушать о твоей боли или твоих соплях. Они хотят видеть перед собой зеркало своего величия. Ты должна знать их мысли раньше, чем они их произнесут!

Она учила меня бытовому английскому языку — тем обрывкам фраз, терминов и песен, которые сама помнила со времен работы в клубах для американских военных офицеров. Меня заставляли зубрить тексты всех популярных эстрадных песен того времени, ставить дыхание, правильный резонатор и петь. Если мой детский голос сокрушался, фальшивил или я сбивалась с тональности от усталости, старуха без жалости брызгала мне в лицо ледяной водой из ковша или давала звонкую пощечину.

По вечерам в нашу зловонную комнатку, пропитанную запахом перегара с нижних этажей и гари с улицы, приходили старые знакомые бабушки — такие же высохшие, забытые богом бывшие кисэн и стареющие артистки из давно закрывшихся кабаре. Это был настоящий паноптикум, кошмарный театр теней: сморщенные старухи в полинявших, пахнущих нафталином традиционных ханбоках, с толстым слоем белила на сморщенных лицах и накрашенными кривой алой помадой губами.

Они раскладывали на полу баночки с дешевыми румянами, пудрой и тушью, показывая мне, как правильно краситься, как видоизменять форму глаз, как визуально скрывать детскую припухлость и превращать черты лица в холодную, безупречную, фарфоровую маску. Они учили меня движению: как правильно садиться на циновку, чтобы складки платья спадали идеальными, живописными волнами, как подавать чашку с чаем, чтобы пальцы казались длиннее и изящнее, и как смотреть на мужчину — снизу вверх, но с таким скрытым, леденящим превосходством, чтобы у него перехватывало дыхание от неловкости.

Меня заставляли играть на новинке того времени — мини-каягыме (уменьшенной корейской цитре). Этот инструмент бабушка где-то выменяла на краденый японский магнитофон. Мои маленькие пятилетние пальцы непрерывно кровоточили от жестких шелковых струн, подушечки покрылись сплошными плотными мозолями, которые нарывали и нагоняли гной. Но едва я выдавала фальшивую ноту или останавливалась от невыносимой боли, старуха сухо, без предупреждения и точно била меня длинной бамбуковой палочкой по затылку или по суставам пальцев.

— Играй, дрянь! — шипела она через кровавый кашель. — Пальцы заживут и огрубеют, а позор фальшивой ноты перед королем останется на тебе навсегда!