Страница 4

Последние слова бабушки не были напутствием. Это не была сухая молитва или жалкая попытка уходящего человека попросить прощения у Небес. Это было заклинание — тёмное, колючее, высеченное раскаленным железом на самой подкорке моего детского сознания под прерывистый, булькающий хрип ее умирающих, насквозь сгнивших легких.

Комната утопала в предрассветной синеве. За открытым окном ревел портовый Пусан: на Чагальчхи разгружали первые сейнеры, сирены Королевской морской охраны вопили на рейде, а со второго этажа нашего дома доносился удушливый, плотный запах жженого сахара и солярки — там работяги варили в консервных банках дешёвый опиум.

Бабушка лежала на прокуренном матрасе, покрытом жесткой, заскорузлой коркой запёкшейся черной крови. Ее лицо, обычно сухое и острое, подёрнулось пепельной, мёртвенной восковиной. Из углов губ текла тёмная сукровица. Её пальцы — сухие, пожелтевшие от безфильтровых сигарет, похожие на птичьи лапы — мёртвой хваткой впились в мое слабое детское запястье. Кость трещала, но я не шевельнулась.

— Я умираю, Тэ-чо... — её голос пробивался сквозь застрявшую в горле мокроту, похожий на звук, с которым ржавая пила режет сырое дерево. — Запомни каждую слово, выродок. Запомни или сдохнешь на этой крыше вместе с проститутками. Ты очень красивая девочка. У тебя глаза, от которых у мужчин мутится разум и сохнет мозг. Учись всему, чему только можешь под этим проклятым небом — языкам, танцам, пению, каллиграфии, ядам, картам! Пойди в обычную школу, выгрызи место в академии, пролезь в Сеул ко двору молодого Короля! Изучай людей вокруг, раскладывай их на кишки и слабости... Не доверяй никому. Слышишь? Никому! Ни матери, ни богу, ни себе в зеркале. И ты будешь управлять ими. Ты сможешь покорить этот мир... А теперь — иди! Пошла прочь!

Утром её не стало.

Её сухая, высохшая до состояния мумии оболочка застыла в углу на матрасе. Глаза остались открытыми — мутные, подёрнутые серой пленкой, они всё ещё смотрели на меня с дощатого пола.

А через три дня, когда эти две твари — мои так называемые «родители» — утрясли все бумажные формальности с коронерской службой и подкупили чиновника Королевской полиции, чтобы переписать трехэтажный дом на рынке Кукчхэ полностью на себя, её родной сын совершил свой последний сыновний долг.

Он не стал покупать гроб. Он даже не вырыл яму на общественном кладбище для бедняков за городом — это стоило пятидесяти тысяч вон. Один обед в забегаловке на троих с бутылкой соджу.

Я стояла на пирсе, залитом плотным, серым, вонючим пусанским туманом. Воздух пах соляркой, гнилой минтайной чешуей и застоявшейся канальной водой. Папаша — немытый, с трясущимися руками, в засаленной куртке — выволок её труп, наскоро закрученный в старую, пропитанную машинным маслом мешковину из-под картошки. Он с трудом загрузил этот сухой свёрток в проржавевшую моторную лодку, отчалил и вывез её на пару сотен метров в открытый, свинцовый залив.

Я смотрела сквозь пелену тумана, как его силуэт поднял свёрток над бортом. Раздался глухой, тяжелый, чавкающий всплеск. Пучина сожрала старуху мгновенно.

— Пусть плавает! Она ж, сука, любила море! Ха-ха-ха! — ублюдок заржал во все свое горло, вытирая грязные, измазанные в мазуте и трупном яде руки о засаленные штаны, когда лодка уткнулась носом в бетонный причал.

Он выскочил на сушу, даже не заглушив дымящий мотор, и уставился на меня своими красными, налитыми метамфетаминовым безумием глазами.

— Пойду в «Холдем-паб» к старику Пу. Сделаю лучше на эти деньги пару хороших ставок на подпольных собачьих боях. А ты давай, не ленись, маленькая тварь! Вали в магазин, расставляй товар, пока мать наверху на крыше ширяется своей дрянью. И сына моего накорми лапшой!

Прежде чем я успела отшатнуться или сделать шаг назад по скользкому брусчатому пирсу, его тяжелый, подкованный армейский ботинок 44-го размера с размаху, с диким свистом влетел мне прямо в грудную клетку.

Хрустнуло хрящевое ребро. Легкие мгновенно сжались в судороге, кислород выбило полностью, а изо рта на грязный бетон брызнула горькая, розовая от крови слюна. Я упала навзничь, скребя ногтями по мокрой грязи и рыбьим чешуйкам, пытаясь сделать хотя бы один затяжной вдох. В глазах потемнело. Но я не заплакала. Никогда не плакала.