Страница 8

А на исходе второй недели случился ад.

В лаборатории Томаса рванул фосфор. Вспыхнул страшный химический пожар. Мы тушили его всем экипажем, задыхаясь от ядовитого белого дыма. Томас успел выскочить, но вся партия мета сгорела. Девчонок-рабынь, сильно обгоревших, с сожженными легкими и содранной до мяса кожей, отстегнули от цепей и выволокли на палубу. Они лежали на голубом пластике, хрипели и умоляли о воде.

Эмилио Пальма подошел к ним. Его лицо было бледным после болезни, а взгляд — абсолютно мертвым. Он поднял свой пистолет. Ван встала рядом, взведя затвор.

Раздались сухие, частые хлопки.

Семь тел. Семь девчонок, которые еще вчера мечтали вернуться домой. Их методично добили выстрелами в затылок. Кровь смешалась с химической копотью и потекла в шпигаты, окрашивая морскую пену в розовый цвет.

— Бесполезные, — в сердцах выплюнул Эмилио, пряча оружие. Тратить на них дефицитные медикаменты никто не собирался.

После казни мы с Ван несколько часов отмывали палубу и обгоревшую лабораторию. Щетки со скрипом ходили по пластику, смывая ошметки человеческой кожи и запекшиеся сгустки. Именно тогда, глядя на то, как тела девчонок бесследно исчезают в черной пасти океана, я вспомнила хриплый голос бабушки: «Изучай людей вокруг. Не доверяй никому... И ты будешь управлять ими».

Внутри меня окончательно защелкнулся какой-то замок. Страх исчез. На его место пришла ледяная, расчетливая ярость.

Будь полезной. Бесполезных выкидывают за борт.

Не верь никому. Ни аргентинцу, ни Ван, ни собственным глазам.

Впитывай всё. Каждое слово, каждый удар, каждый навык — это патрон в твоем магазине.

Я начала учиться с утроенным остервенением. Мандарин, кантонский, тагальский — слова отскакивали от зубов. Когда Эмилио увидел в каюте гитару и вспомнил, что я умею петь, он криво усмехнулся своими тонкими губами палача:

— Ну давай, Йеппо. Покажи, чему тебя учила твоя ведьма. Я научу тебя играть на этой щепке. Вдруг у тебя талант.

И под мерный стук поршней, уносящих нас всё дальше в сердце криминальной Азии, я сидела в каюте убийцы, зажимала маленькими пальцами металлические струны гитары и пела. Мой неземной серо-голубой взгляд был устремлен в темноту иллюминатора. Я становилась частью этого хаоса, и этот хаос начинал мне подчиняться.

Южно-Китайское море не прощает ошибок, но плавучая лаборатория Триады Ло прощала еще меньше. Наш новый голубой траулер с белой полосой шёл сквозь вечный, липкий туман архипелага Сулу. Этот регион был слепой зоной на картах молодого Короля, черной дырой, куда не рисковали заходить даже военные крейсера из Японии и Китая. Здесь правили пираты, контрабандисты и наш босс — накрашенный монстр с голосом оперного певца.

Запах солярки теперь намертво въелся в мою кожу, смешавшись с ароматом дешевой пудры, которой я, следуя урокам бабушки, маскировала синяки на плечах. Мне только-только исполнилось шесть лет, но когда я смотрела в мутное зеркало над общим гальюном, на меня глядело лицо тридцатилетней вдовы. Только глаза — эти сумасшедшие, невозможные серо-голубые омуты — горели во тьме каюты, как фосфорные капли.

Моя новая жизнь замкнулась в треугольнике между камбузом, гальюном и каютой Эмилио Пальмы. Аргентинец выздоравливал тяжело. Химический ожог легких от недавнего пожара наложился на рану в животе, оставленную покойным Миколой, опять уладили его в постель. По ночам Пальма бредил. В наркотическом сне, вызванном убойными дозами антибиотиков и водки, он кричал на испанском. Он звал свою убитую жену, умолял о прощении сына, а потом начинал хрипеть приказы на полигоне.

Я сидела у его койки, как безмолвный дух. Мои руки, испачканные в мазях, методично меняли повязки. Ван, вьетнамская карга, приходила дважды в день. Она приносила теплый бульон из акульих плавников и молча держала Эмилио за плечи, когда я промывала рану чистым спиртом. Она не произносила ни слова, но её тяжелое, свистящее дыхание и запах гниющей плоти создавали идеальный аккомпанемент для наших ночей.