Страница 7

Пара месяцев в море стерли остатки детского восприятия. Они выжгли их, как соляная кислота разъедает дешевую ткань. Я быстро привыкла к постоянной, тошнотворной качке, к мелкой соленой корке, застывающей на губах и ресницах, и к вечному, животному страху, который здесь заменял людям воздух.

Моя феноменальная, почти проклятая память дала первые практические плоды. Во время двух ночных отгрузок товара в глухих, окутанных туманом нейтральных водах я впервые отработала полноценным переводчиком. Я переводила отрывистые приказы Пхая, химические требования Томаса и ругань китайских контрабандистов.

Мой первый в этой жизни гонорар, выплаченный лично аргентинцем Эмилио Пальмой из его собственной доли, состоял из трех вещей: дешёвых резиновых тапочек синего цвета, полинявших детских шорт и шоколадного батончика Mars. Я помню этот приторный, невероятно сладкий вкус карамели и нуги, от которого сводило челюсть и наворачивались слезы. Это было самое яркое, почти нереальное пятно среди бескрайнего, серыго, пахнущего аммиаком океана.

А в мае 1997 года Южно-Китайское море решило нас сожрать.

Налетел глухой, тяжелый шторм. Черные волны высотой с трехэтажный дом на рынке Кукчхэ швыряли наш ржавый, сожранный коррозией кусок железа и дерева, как щепку. В полночь с оглушительным треском лопнула силовая обшивка правого борта, и в нижний трюм с ревом хлынула ледяная, маслянистая вода. Главный дизельный мотор захлебнулся и сдох в клубах сизого дыма.

Наша сладкая парочка матросов — Пан и Так — обнявшись в панике в углу полузатопленной каюты, ничего не могла сделать. Они только скулили, скусывали ногти и молились своим портовым языческим богам. В свои неполные шесть лет я отчетливо понимала, что мы идем на дно, хотя всё еще не умела прочесть ни единой буквы ни на корейском, ни на китайском.

Четыре бесконечных дня мы дрейфовали в абсолютной темноте. Наш траулер кренился всё сильнее. Каждую ночь мы слушали, как внизу, в затопленной лаборатории, на цепях медленно захлебываются и кричат от ужаса запертые там рабы. А потом из свинцового, липкого тумана вырос огромный, черный корпус флагмана босса Ло.

Вот тогда я увидела его впервые. Гроза этого моря. Великий и ужасный. Босс Ло.

Он выглядел как оживший кошмар из подпольных зарубежных журналов мод. Он был выше всех на палубе, кроме нашего аргентинца, и моложе его лет на пятнадцать. Одутловатое, лоснящееся от жира и кремов лицо, крошечные, глубоко посаженные крысиные глазки, маленький нос-пуговица — и несоразмерно огромный, широкий, вечно ухмыляющийся рот, полный идеально ровных, ослепительно белых виниров. У него были длинные, неестественные паучьи руки и тонкие пальцы. Ну урод в чистом виде.

Он был одет в джинсовый костюм на голое тело и белоснежные кроссовки Reebok. На его шее и запястьях звенели пудовые золотые цепи и тяжелые браслеты, пальцы утопали в массивных перстнях с рубинами, а на левой руке горели золотые часы Rolex. Волосы — редкие, жидкие, залитые литрами геля, с нелепым, высоким начесом на челке. Глаза были густо подведены черным каем, а пухлые, отвисшие губы накрашены темно-бордовой помадой.

Но когда он заговорил, вся палуба моментально онемела. Его голос был завораживающим — низкий, бархатный, сочный, бархатистый оперный баритон, который абсолютно никак не вяжется с этой гротескной, уродливой внешностью. Позже я узнала, что этот фрик — изгнанный сын одного из влиятельнейших триадных кумовьев Тайваня. Его сослали в море, подальше от элитных кварталов, заправлять плавучими фабриками смерти.

— На базу. Дать им новый траулер, — пророкотал он на безупречном кантонском. Его голос гипнотизировал, но холодный взгляд маленьких крысиных глаз обещал скорую и жестокую казнь за любую оплошность.

Мы взяли курс на архипелаг Сулу. Три дня в черной, тяжелой воде — и перед нами вырос один из сотен затерянных, не отмеченных на официальных картах филиппинских островов с огромным, прогнившим деревянным пирсом.

На берег мы сошли вчетвером: я, вонючка-капитан Пхай, вьетнамская фурия Ван и Эмилио Пальма. Пирс представлял собой огромный плавучий рынок и притон: десятки пришвартованных кораблей, с которых торговали всем подряд — от тухлой рыбы и контрабандного алкоголя до американского оружия и детей.

Пока капитан и Ван искали новое лабораторное снаряжение, аргентинец повел меня за обновками. Для него я была долгосрочной инвестицией.

Пальма купил мне несколько простых футболок, куртку, штаны, удобные сандалии, белье и большую пачку конфет с шипучей газировкой. А еще — кучу грошовой индийской бижутерии, пластмассовых заколок и резиночек для волос. Уроки бабушки работали бесперебойно: мне разрешили отпускать волосы, чтобы делать прическу.

Но на обратном пути мрак снова настиг нас. В узком, вонючем проходе пирса Пальма случайно зацепился плечом с огромным, пьяным русским матросом. Тот рявкнул что-то матерное и мгновенно выхватил нож.