Страница 16

Наши филиппинские матросы — Пан и Так —, которых я раньше считала лишь тупыми, вонючими исполнителями грязной работы, оказались далеко не так просты. В далеком прошлом это были матерые, прожженные карточные жулики и шулера из самых злачных бангкокских притонов, сбежавшие от смертельных долгов Триаде в открытое море.

Постепенно они разглядели во мне свою — такую же хищную, живучую тварь, пытающуюся удержаться на плаву.

За длинные, тягучие вечера в фокконге эти два ублюдка научили меня филигранно передергивать карты в колоде, незаметно прятать козырные тузы под узкие обшлага моей шелковой блузки, мгновенно и беззвучно резать бритвой глубокие карманы портовых ротозеев и уводить тяжелые кожаные кошельки одним легким движением двух пальцев. Это была невероятно полезная, практическая наука. В мире, где у тебя в любую секунду могут безжалостно отобрать жизнь, умение незаметно забраться в чужой карман и забрать чужое первым становилось абсолютным залогом выживания. Очень нужное умение между прочим.

Эмилио Пальма сухо, лаконично хвалил мои успехи с гитарой. Мои маленькие подушечки пальцев давно покрылись грубыми, плотными мозолями от непрерывного контакта со стальными струнами. Но когда по вечерам я садилась на ящик из-под патронов и пела его любимую «Disfruto» Карлы Моррисон — переведенную мной на смеси испанского и английского —, на всей палубе наступала абсолютная, звенящая тишина.

Даже вечно вонючий, покрытый химическими ожогами Томас глушил свои гремящие горелки в нижнем трюме и замирал на скользкой железной лестнице, высунув свою плешивую голову и жадно слушая мой глубокий, неестественно пронзительный для восьмилетнего ребенка голос. Мое пение стало для этих отбросов человечества единственным сильным наркотиком, который не требовал уплаты наличных денег. И оберегало мою жизнь.

А на одной из полуразрушенных, диких пиратских баз на затерянных островах архипелага Каламиан меня украли.

Местные оборванцы из филиппинских дезертиров решили, что за чистенькую белую девочку с массивным кулоном синдиката на шее можно срубить огромный выкуп с людей босса Ло. Меня связали мокрыми пеньковыми веревками и заперли в полузатопленном, вонючем деревянном свинарнике на краю джунглей.

Но жестокие уроки выживания в дикой природе, о которых часами рассказывал Пальма, уже намертво въелись в мою кровь и плоть. Я вспомнила всё: как правильно извиваться, чтобы вывихнуть сустав и высвободить запястья из узлов, как ориентироваться в абсолютной темноте по запаху соленой воды и прелого мха, как использовать собственный вес и рычаг, чтобы тихо выбить плечом подгнившую бамбуковую доску в задней стене.

Я выскочила из сарая и сбежала через непроходимое, кишащее змеями и пиявками топкое болото меньше чем за три часа.

Когда я, с ног до головы покрытая черной болотной грязью, тиной и вонью, вернулась на пирс к траулеру, Пальма, Пан и Так уже взводили затворы автоматов. В их глазах горел дикий, бешеный огонь. Мы пошли мстить. Мы хотели залить этот кусок суши по колено кровью, выжечь всю деревню дотла, вырезать каждого, кто был причастен... но эти уличные твари оказались хитрее и трусливее, чем мы думали. Они уже снялись с якоря на своих обшарпанных катерах и наскоро убрались с острова в неизвестном направлении. Сволочи. Злая, бессильная ярость от упущенной, кровавой мести еще долго, неделями жгла мне грудь изнутри. Суки позорные.

Капитан Пхай медленно, но неотвратимо умирал. Его организм поедал чистый, неразбавленный, концентрированный героин, который он колол себе уже прямо в пах и под язык, когда панцирные вены на его руках и ногах превратились в черные, гниющие, твердые шнуры.

За этот год он окончательно превратился в ходячий, обтянутый пергаментной кожей скелет с клацающими зубами и безумным, затянутым белесой мутью единственным глазом. Он целыми днями блуждал по ходовой рубке в состоянии глубочайшего, агрессивного бреда, периодически бросался на Тину с тяжелым армейским мачете, ломал приборы и устраивал дикие, безумные концерты, от которых даже у привыкшего к аду Пальмы стыла кровь в жилах.