Страница 18

Дождь в Ульсане не шел — он въедался в растрескавшийся, источенный химикатами и солью асфальт, выедая до основания каждый швабрами немытый сантиметр. Черная, маслянистая, густая влага покрывала гниющие лабиринты старых портовых кварталов, превращая местный воздух в невыносимую, тяжелую взвесь из речной застоявшейся сырости, выбросов нефтеперерабатывающих заводов, мазута и дешёвого, ядовитого портового табака.

Старый, облупившийся Hyundai Stellar грязно-желтого цвета, чей кузов насквозь пошел ржавыми язвами, замер в глубоком, глухом переулке. На этой узкой улице единственная мутная лампа в разбитом фонаре едва пробивала плотный, сырой полумрак, вспыхивая неровными, судорожными вспышками.

За рулем сидел сутулый, угрюмый мужчина средних лет с лицом цвета мокрого картона. Сигаретный дым, накопившийся в прокуренном салоне за полтора десятка лет беспощадной эксплуатации, навечно въелся в его серую, покрытую угрями кожу, в воротник засаленной дерматиновой куртки и в истертую до поролона обивку сидений. Он даже не думал смотреть в мутное зеркало заднего вида. Ему было глубоко, абсолютно плевать на ту, кого он привез к этому негласному моргу.

На заднем сиденье, сжавшись в судорожный комок, замкнулась девочка. На вид ей нельзя было дать больше шестнадцати лет. Болезненно бледная, выпившая всю чашу страха, с тонкими, почти прозрачными запястьями, которые буквально утопали в рукавах безупречного, явно дорогого свитера из тончайшей альпаки. Рядом с ней стояла стильно обшарпанная и объемистая дорожная сумка из черной воловьей кожи.

Каждая деталь её изысканного, рухнувшего в пропасть облика — от идеальной строчки брендовой ткани до едва уловимого шлейфа редчайших французских духов с нотами жасмина и сандала — кричала о том, что этой девочке здесь абсолютно не место. Она принадлежала миру высоких стеклянных небоскребов Каннама, закрытых гольф-клубов и частных джетов, а не этому грязному, пахнущему тухлой рыбой и человеческой мочой портовому аппендиксу.

— Приехали, — хрипло, сквозь кашель курильщика бросил водитель в мутное стекло. — Давай деньги. Быстро.

— Сейчас... — едва слышно, дрожащими губами ответила она.

Дрожащими, посиневшими от холода пальцами она вытащила из глубокого кармана плаща плотный, разбухший конверт из крафтовой бумаги, аккуратно отсчитала толстую пачку хрустящих купюр и протянула её вперед, между передними сиденьями.

— Спасибо... — тихо, с едва уловимым изысканным аристократическим акцентом произнесла она.

Мужчина даже не удостоил её взглядом и словом. Как только сухо щелкнул замок дверцы, тяжело провернулись и взвыли старые колеса в грязной жиже. Hyundai Stellar моментально растворился в липкой ночной темноте, оставив после себя лишь сизый клуб и едкий, выедающий глаза запах несгоревшего бензина.

Девочка подняла глаза и взглянула на синюю деревянную дверь. Краска на ней давно пошла гнойными пузырями от бесконечной влажности, а снизу доски насквозь подгнили. Сделав глубокий, обжигающий легкие вдох, она переступила порог и начала подниматься по узкой, крутой лестнице, ступенчатые марши которой были залиты толстым слоем многолетней грязи.

На втором этаже, прямо под тусклой, непрерывно мигающей и издающей мерзкий ультразвуковой писк лампой накаливания, её встретил огромный филиппинец. Его массивная, тучная фигура перегораживала узкий коридор, словно разбухшая от воды скала.

На нем была кричащая, аляповатая цветная рубашка с тропическими птицами, широкие, вымазанные в жирных пятнах брюки и дурацкие кожаные туфли на босу ногу. Длинные, сальные волосы были грубо зачесаны назад и стянуты в тугой хвост грязно-розовой резинкой, а в вырезе широкого ворота тускло поблескивала массивная, фальшивая золотая цепь толщиной в палец. Он выглядел дико, карикатурно, но его мертвые, бездонные, абсолютно ничего не выражающие глаза стирали всякую иронию. В них не было ничего человеческого — только хладнокровие привычного к насильственной смерти зверя.

— Деньги, — буркнул он на ломаном корейском, протягивая широкую, покрытую синими татуировками ладонь с обломанными ногтями.

— Вот... Возьмите.

Она отдала остатки пачки вместе с конвертом. Филиппинец, по прозвищу Тингамам, не торопясь, слюнявя огромные, желтые пальцы, пересчитал купюры. Он пересчитывал их долго, тщательно проверяя каждую бумажку на свет тусклой лампочки. Тяжело кивнул сам себе и молча, всем своим огромным весом толкнул спиной массивную, обшитую железом дверь позади себя.