Страница 19

Она дрожащей рукой выключила телевизор. Комната погрузилась в полную темноту, нарушаемую лишь монотонным стуком дождя по стеклянной отдушине. Слезы покатились по её бледным, исхудавшим щекам абсолютно беззвучно. Она плакала долго, всхлипывая в подушку, пока изнурение, дикий страх и усталость не сморили её, погрузив в тяжелый, кошмарный, полузабытый сон.

Утро началось без единого луча солнца — лишь серый, грязный рассвет просочился сквозь пластиковые жалюзи. Дверь тихо открылась, и в палату вошел врач. Это был сухой, чрезвычайно подтянутый мужчина лет пятидесяти с усталыми, полностью выгоревшими глазами циника, который видел слишком много чужой крови и нелегальных абортов.

— Доброе утро, девушка, — сухо произнес он, сверяясь с картой. — Сразу перейду к делу. Я так понимаю, родить вам нужно срочно?

— Да, доктор... — в её голосе послышалась отчаянная, дикая мольба. — Ещё вчера. Вы можете что-то сделать?

Врач на секунду задумался, крутя в руках металлический ручку.

— Да. Я сейчас дам вам мизопростол, и вы попьете кое-какие концентрированные травы. По сроку вам уже пора, так что этим мы лишь искусственно ускорим естественный процесс. Давайте начнем с этого, а там посмотрим по динамике.

— Хорошо. Я сделаю всё, абсолютно всё, как вы скажете.

В палату потянулись молчаливые люди в стерильных масках. Новая медсестра принесла две маленькие белые таблетки и стакан горького, темного, пахнущего полынью отвара.

Примерно через час тишину изолированной палаты разорвала первая дикая, ломающая пополам судорога. Схватки начались резко, без раскачки. Матка раскрывалась стремительно, принося невыносимую, жгучую боль. Девочку быстро перевезли на каталоне в родильный бокс — мрачное помещение с зелеными кафельными стенами. Здесь крайне редко принимали роды; обычно это место служило для того, чтобы избавляться от нежелательных плодов и подчищать грехи богатых семей. Но сегодня здесь рождалась новая жизнь.

Через сорок минут раздирающий душу крик новорожденного разорвал стерильную тишину подвала. Маленькая, сморщенная, пунцово-красная девочка. Здоровая, вопреки всему аду, через который прошла её мать.

Когда медсестра попыталась приложить младенца к её груди, молодая мать с зажмуренными глазами отвернула лицо. Это был холодный, расчетливый, заблаговременно придуманный отказ.

Прошло несколько тяжёлых часов. Девочка сидела на самом краю больничной кровати, бережно, с невероятной нежностью прижимая к себе завёрнутую в жёсткую больничную фланель спящую дочку. Свободной рукой она намертво вцепилась в ручку тяжелой дорожной сумки. Её тонкие пальцы побелели от напряжения.

— Сонсэнним… — тихо позвала она вошедшего в комнату врача. — Большое спасибо за вашу помощь. Я полностью готова. Пожалуйста, покажите мне выход на улицу, как мы и договаривались ранее.

Врач остановился в дверях, глядя на неё с плохо скрываемым, глубоким изумлением. За годы практики в этой полуподпольной клинике мало что могло удивить его, но эта картина категорически не укладывалась в его привычные, циничные схемы.

— Поверить не могу… Ты действительно забираешь ребенка. Куда ты пойдешь с ней прямо сейчас?

Девочка слегка наклонила голову, сохраняя безупречные, впитанные с молоком матери аристократические манеры, которые из нее не могли выбить ни страх, ни адская боль родов. Тон её оставался мягким, ровным, убаюкивающим:

— Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне, сонсэнним. Мой аванс и полная оплата, которые я отдала вам заранее через Тингамама, полностью покрыли все ваши расходы. Я искренне благодарна вам за абсолютную конфиденциальность. А в этой сумке… мои личные сбережения. Их более чем достаточно, чтобы уехать в другой город, снять квартиру и спокойно растить дочь. Мы справляемся.

Врач медленно качнул головой. На его сухих губах появилась горькая ухмылка — смесь профессионального цинизма и невольного уважения к этой юной, но несокрушимой твари.

— Снять квартиру, растить одной… Ты совершаешь абсолютное безумие, отказываясь от своей богатой семьи ради этой девчонки. Но твоему характеру можно только по-хорошему позавидовать. Из этого дома обычно уходят в слезах и депрессии, а ты — с высоко поднятой головой.

Девочка едва заметно бледнела, еще сильнее поджав губы, но голос её не дрогнул ни на секунду: