Страница 23

Школьный корпус Академии Хвансон для дочерей политической и финансовой элиты Кореи возвышался над престижным Сеульским районом Каннам подобно средневековому королевскому монолиту. Здесь даже воздух казался иным — густым, накрахмаленным, лишенным пыли и пропитанным тонким, удушливым ароматом полированного бука, дорогой замши и свежеотпечатанных тестовых бланков.

За массивным столом из темного индонезийского ореха сидела Госпожа Сон — классная дама четырнадцатого элитного потока. На ней был темно-синий, безупречно скроенный костюм-двойка от корейского кутюрного дома, строгая шелковая блузка кремового оттенка с золотой фибулой под самым горлом и сухие, ухоженные пальцы с обнаженным, идеально ровным маникюром.

Перед ней, прямо в центре кабинета, замерла четырнадцатилетняя Ли Даын. Она стояла на идеальном паркете, выпрямив тонкую спину с грацией породистой скульптуры и покорно опустив голову так, что темные, шелковистые волосы закрывали профиль. На девочке была школьная форма из плотной альпаковой шерсти, белоснежный воротничок, отглаженный с математической точностью, а на левом запястье тускло и надменно поблёскивали золотые наручные часы ограниченной серии — подарок, стоимость которого равнялась годовому бюджету средней корейской семьи. В ее мочках крошечными искорками переливались аккуратные бриллиантовые гвоздики от Tiffany. Каждая деталь её внешнего вида декларировала абсолютную, абсолютную принадлежность к недосягаемым верхам общества. Но прямо сейчас ее тонкие пальцы с подстиженными под корень ногтями судорожно, до побелевших суставов, сжимали подол темно-синего жакета.

Госпожа Сон медленно, с особым, зловещим смыслом положила тяжелую перьевую ручку на полированный стол. Звук от соприкосновения металлического колпачка с деревом получился сухочеканым, резонирующим и резким, словно щелчок пистолетного затвора в пустом помещении.

— Староста класса еще в прошлый четверг официально доложила мне, что утром ты просто не пришла на общее построение и утреннюю линейку, — произнесла учительница. Её голос звучал ровно, бархатисто, но в каждом слове ощущался стальной, негнущийся каркас. — В пятницу тебя тоже не было на занятиях. Ты пропустила два полных учебных дня. Дня, в которые проходили важнейшие промежуточные срезы знаний по высшей математике и мировой истории. Почему ты ничего никому не сообщила и не передала официальную записку от родителей?

— Учитель... — произнесла ученица, не поднимая головы, чрезвычайно тихим, ломким, едва слышным, но кристально-покорным голосом. — Простите меня, пожалуйста... Простите меня, учитель. Я совершила ужасную, непростительную глупость. Дело в том, что в среду вечером... после уроков... я внезапно обнаружила, что потеряла свои наручные часы. Тех самых золотых, которые мой отец лично подарил мне на день поступления в вашу школу...

Госпожа Сон слегка прищурила свои ухоженные глаза, вглядываясь в стоящую перед ней девочку. Ее тон стал подчеркнуто строгим, почти угрожающим:

— Часы? Золотые часы? И именно поэтому ты позволила себе безрассудно прогулять два дня в лучшем учебном заведении столицы? Ты вообще осознаешь, Ли Даын, какие грязные, отвратительные слухи могут поползти о несовершеннолетней девочке из нашей закрытой школы, если она бесследно пропадает на сорок восемь часов без единой записки от матери или отца? Ты понимаешь, что подставляешь под удар не только свою честь, но и репутацию всей школы?

В воздухе повисла звенящая, давящая тишина. Учительница не блефовала — в ее голосе, за привычной черствостью педагога, пробился искренний, глубокий, почти животный страх перед возможностью скандала, который мог дойти до попечительского совета и прессы.

— Я... я просто так сильно испугалась гнева своего отца! — в голосе четырнадцатилетней Ли Даын прорезались отчаянные, дрожащие, детские нотки. — Вы ведь прекрасно знаете его жесткий, непреклонный характер, учитель! Вы знаете, как он относится к дисциплине и сохранности семейных ценностей! Я была в таком диком отчаянии, когда не обнаружила их на руке, что все эти дни тайно, без отдыха искала их по всем местам, где проходила... Я до смерти боялась возвращаться домой с пустыми руками. Я боялась показаться на глаза отцу и боялась переступить порог школы, пока не найду их. Я... я ночевала у своей замужней старшей сестры, плакала на ее кухне и умоляла ее на коленях ничего не говорить родителям... Я просто не могла думать ни о чем другом, у меня все поплыло перед глазами!

Учительница не шевелилась. Она очень внимательно, профессионально и цепко вглядывалась в бледное, бескровное лицо девочки, скрупулезно оценивая степень ее перепуга, глубину слез и достоверность каждой эмоции. Ли Даын выдерживала этот жесткий, сканирующий взгляд безупречно — её подбородок едва заметно подрагивал, а дыхание было рваным и частым.

— И в итоге? — сухо перебила учительница. — Ты их нашла? Или вся эта паника была напрасной?