Страница 27

Даже в самых богатых и влиятельных домах Сеула есть уголки, где строгий парадный лоск уступает место настоящему, глубокому семейному теплу. В традиционном жилом крыле усадьбы семьи Ли — саранчхэ, выстроенном из благородного, дающего сладковатый смолистый аромат красного кедра, — поздний весенний вечер ощущался совершенно иначе, чем в холодных мраморных коридорах школы Хвансон.

Здесь не было стеклянной дистанции. На полу лежали толстые, мягкие шелковые маты, расшитые традиционными узорами с изображениями журавлей и сосен, символизирующих долголетие и крепость рода. В углу, тихо и уютно пощелкивая, поблескивал латунный корейский обогреватель, распространяя по комнате мягкое, убаюкивающее тепло. Из кухни, отделенной тяжелой резной ширмой из тутового дерева, доносился невероятно аппетитный, домашний запах: смеси свежеобжаренного кунжутного масла, тушеных побегов бамбука, супа с морепродуктами и сладковатого чайного пара. Это был запах дома — того самого места, где тебя всегда ждут, даже если ты совершил самую глупую ошибку в жизни.

За низким, семейным обеденным столом из светлого мореного дуба, на котором стояли фарфоровые пиалы с горячим чаем из ююбы и облепихи, сидел глава клана — дедушка Ли Тон Чхоль. На нем был не сухой официальный костюм, а домашний, очень удобный и мягкий ханбок из натурального темно-серого шелка с широкими рукавами. В его руках покоился свежий выпуск «Чосон Ильбо», но читал он его без строгой чиновничьей суровости, а скорее с привычной вечерней неспешностью.

Чуть подбоченясь, на широком диване с перламутровой инкрустацией сидела бабушка — Пак Ён Хи. На ней был мягкий домашний кардиган теплого горчичного цвета, надетый поверх просторного платья. В руках бабушки привычно и ритмично щелкали четки из матового зеленоватого нефрита, а рядом на подносе остывала пиала с наваристым бульонам из женьшеня, который она приготовила специально к приходу внучки.

Четырнадцатилетняя Ли Даын стояла перед ними прямо на мягком ковре. На ней уже не было тяжелой школьной формы — она переоделась в простые, очень удобные домашние светлые джинсы и уютный, слегка объемный вязаный свитер молочного цвета, в котором казалась совсем маленькой, хрупкой и беззащитной. Её голова была вежливо наклонена, а тонкие руки сцеплены перед собой.

Дедушка Ли Тон Чхоль медленно, со слышимым в тишине шуршанием перевернул страницу газеты. Он не поднимал глаз от статьи о строительстве новых портовых терминалов, но его голос, хотя и звучал строго, был пропитан той глубокой, отцовской заботой, которая бывает только у старших в роду:

— Даын-а... Ты бы знала, как твоя мать эти сорок восемь часов места себе не находила. Она извела всех кухарок на кухне, каждые полчаса бегала к воротам и дважды заставляла твоего отца отвлекаться от важных совещаний, чтобы перепроверить через личную канцелярию, не случалось ли чего на дорогах. Для дочери нашей семьи так долго отсутствовать дома без предупреждения — это не просто нарушение правил, милая. Это заставляет сердца твоих близких разрываться от тревоги. Где ты была начиная с четверга?

Даын чуть глубже склонила голову, чувствуя, как от этого искреннего, теплого тона внутри всё сжимается в тугой узел. Её голос зазвучал подчеркнуто вежливо, мягко, со сдержанным, трепетным раскаянием:

— Дедушка... бабушка... Я всем сердцем, на коленях прошу у вас прощения за то, что заставила вас переживать и плакать в эти дни. Я совершила ужасную, невероятно глупую ошибку, что не зашла к вам в кабинет и не предупредила лично перед отъездом... Но у меня была на то очень важная, личная причина. Причина, связанная с нашей семейной памятью.

Бабушка Пак Ён Хи прервала ритмичное щелканье четками, отставила пиалу с женьшеневым чаем и тихо, с глубоким материнским вздохом качнула головой:

— И какая же причина могла быть настолько важной, Даын-а? Твоя старшая сестра в твоем возрасте даже из центральной городской библиотеки всегда возвращалась строго к шести часам вечера, чтобы успеть к общему семейному ужину и помочь мне разложить пиалы. Мы ведь так волновались!

Даын подняла ясные, открытые, слегка увлажненные глаза, глядя на бабушку с глубоким почтением: