Страница 18

— Прошу, великий князь. Чай уже готов. Это просто часы. Они отмеряют время и поют каждый час. Никакого колдовства.

Владимир медленно убрал руку с оружия. Оглянулся на своих — те, смущённые, засовывали мечи обратно в ножны. Потом перевёл взгляд на Сергея, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— «Никакого колдовства», — повторил он задумчиво. — А жаль.

За стол сели шумно, но чинно. Владимир занял место во главе, Сергей — по правую руку, ближние воеводы князя расселись на лавках, всё ещё озираясь, но уже без прежней настороженности.

А еду всё тащили и тащили, заставляя стол уже привычными блюдами. Такая оперативность объяснялась просто, кухня начинала готовить разносолы едва только на горизонте появлялся кто-то, хоть теоретически «способный» стать гостем.

Сергей же, оглядывая это великолепие, вдруг обратил внимание на новшество. Под потолком, в углу, где сходились балки, висела небольшая коробочка с тёмным глазком объектива. Камера. Значит, всё, что здесь происходит, ещё и пишется на видео. Он усмехнулся про себя. Интересно, как бы отнеслись там, в их времени, к видеозаписи с участием самого почитаемого на Руси князя?

Он вспомнил исторические фильмы — советские, что смотрел в детстве, и те, что позже называли модным словом «блокбастер». Там всё было либо манерное и в золоте, либо как зверьё какое-то: жрут, как свиньи, рыгают, блюют, чуть в туалет не под себя ходят. А на самом деле всё выглядело иначе. Все его встречи с послами и прочими были пристойными. Разве что пир у Мстислава выбивался из общего русла — но и то, под конец, ближе к развязке.

Здесь же, за столом с Владимиром, князем киевским, он не мог избавиться от ощущения домашности. Какого-то покоя даже. Словно не великий правитель сидел напротив, а старый, усталый мужик, которому просто хочется поесть и поговорить с умным человеком.

Владимир, тем временем, взял с блюда ломоть хлеба, макнул в мёд и, прежде чем откусить, произнёс задумчиво:

— Хорошо у вас тут. Тихо. Я бы, пожалуй, и сам такой дом построил. Да только у меня таких мастеров нет.

Сергей комментировать не стал, и подавая пример, приступил к еде. Ел он как всегда мало, можно сказать ритуально. Остальные поначалу тоже аккуратничали, но со временем разошлись, и вскоре уплетали невиданные блюда за обе щеки. Даже Владимир.

После очередных блюд — принесли запечённую рыбу, фаршированную зеленью, и миску с отварным рисом, купленным у греков, — начался разговор. Воеводы князя, насытившись, откинулись на лавках, попивая чай. Владимир расспрашивал о том о сем, Сергей отвечал коротко, стараясь не вдаваться в детали, которые не хотел афишировать или которые гостям было бы трудно понять.

И тут на пороге появился парень лет двенадцати, невысокий, но уже плечистый, в чистой льняной рубахе и кожаных штанах. Светлые волосы аккуратно подстрижены, на поясе — длинный нож в ножнах. Лицо — открытое, с крупными, ещё детскими чертами, но в глазах — не по возрасту взрослое, спокойное внимание. Это был внук Владимира, сын Мстислава. Тот самый мальчик, которого полгода назад привезли с хазарской стрелой в груди.

Сергей заметил его первым и махнул рукой — заходи, мол, не стой на пороге. Парень шагнул в зал, остановился у стены. Свет масляных ламп упал на его лицо, и Сергей увидел, как Владимир, уже готовый что-то сказать, вдруг осёкся. Князь смотрел на мальчика и молчал.

Сергей проследил за его взглядом. Нос. Разрез глаз. Поворот головы. Да, теперь он и сам это видел: парень был похож на Мстислава.

Владимир нахмурился. На его лице раздражение, и Сергей, кажется, понял почему. Князь узнал мальчишку, это факт. Но увидел в нем не просто родную кровь. Он видел повторение собственной судьбы. «Робичич». Сын рабыни. Клеймо, которое он сам носил с детства и от которого так и не избавился, даже став великим князем. А теперь это клеймо стояло перед ним — в облике его собственного внука.

Сергей заметил, как дёрнулся уголок рта Владимира, как напряглись пальцы, лежавшие на столе. Казалось, князь сейчас отмахнётся. Бросит что-то резкое, грубое. Но он не бросил. Что-то его удержало. Может быть, спокойный, прямой взгляд мальчика. Может быть, память о том, как его самого дразнили в детстве. А может — просто усталость. Долгая дорога, долгая жизнь, в которой было слишком много войн и слишком мало покоя.