Страница 9

— Старое тут везде что-то. Мы на старом сидим, спим и картошку сажаем.

— Ты картошку. А я виноград.

— Это не делает тебя поэтом.

Женщина за стойкой поставила перед Лидией кофе и кусок хлеба на блюдце.

— Ещё что-нибудь?

— Пока нет.

— Если захотите бутылку, скажите заранее. Через полчаса я начну закрываться.

Лидия кивнула. Мужчины за окном продолжали спорить, теперь уже медленнее, потому что один из них полез за картой полей, сложенной вчетверо и засаленной по краям. Он развернул её прямо на столе, прижал ладонью.

— Вот здесь сухо. Здесь тоже. А вот здесь после ливня всё равно мокрит. Ненормально это.

— Нормально, — сказал старик. — Вода ходит как хочет. Только память у неё длиннее вашей.

— Опять ты со своей памятью.

— Потому что вы не слушаете.

Лидия положила хлеб на блюдце, достала из сумки маленький блокнот и карандаш. Не демонстративно, ниже края стола. Записала: Trou Noir. Старая дорога. Камни за оврагом. Вода держится после сухого года. Потом замерла, когда старик назвал ещё одно место:

— Le Pré Creux. Там раньше телеги вязли, а теперь будто сухо. Это обманка. Под ногами всё уходит.

Широколицый мужчина заметил, что она пишет. Прищурился, откинулся на спинку стула и заговорил уже не спорящим тоном, а настороженно:

— Из лагеря?

Лидия подняла голову.

— Да.

— Опять будете у нас ямы рыть?

— Не я.

— У них там всё время кто-то не я.

Женщина за стойкой сердито стукнула чашкой.

— Оставь девушку в покое, Марсель. Она кофе пьёт.

— Я и не трогаю. Я спрашиваю. В прошлом году один такой тоже спрашивал, а потом трактор нам перегородил подъезд.

Старик повернулся к Лидии и посмотрел прямо — без вражды, но очень цепко.

— Вы про воду слушаете?

— Слушаю.

— А зачем?

— Интересно.

— Всем интересно, пока потом не выясняется, что у людей поле резать надо.

В его голосе не было крика. Только усталость человека, который слишком давно наблюдает, как на знакомую землю строят чужие планы. Лидия не стала ни оправдываться, ни спорить. Сделала глоток кофе, поставила чашку обратно и ровно сказала:

— Я не решаю, где копать.

Старик кивнул.

— Это видно.

— Что видно? — спросил Марсель.

— Что она слушает, а не лезет.

Он снова повернулся к карте. Разговор постепенно ушёл обратно к урожаю, насосам и соседу, который не почистил канаву. Но названия мест уже прозвучали. Лидия записала ещё два, стараясь не шуршать страницей.

Когда она подошла к стойке расплатиться, женщина с седыми волосами завернула ей буханку в коричневую бумагу и, не поднимая глаз, сказала:

— Старики здесь любят делать вид, будто знают землю лучше карт.

— Может, знают.

— Может. Только картографов это не радует.

— А вас?

Женщина вскинула на неё глаза.

— Меня радует, когда люди приходят, платят и не ломают стулья. Всё остальное — дело Господа и администрации.

На улице уже густели сумерки. Небо стало тёмно-лиловым вверху и ещё держало бледную полосу у горизонта. Дорога вверх была видна, но уже без дневной подробности. Камни под ногами сделались одинаковее, их приходилось различать ступнёй, а не взглядом. Лидия шла не спеша, держа хлеб под мышкой и бутылку вина в сумке, которая ударялась о бедро на каждом шагу.

Подъём оказался длиннее, чем днём. Со склона тянуло вечерним холодком, но земля под ботинками всё ещё была тёплой. На середине пути она остановилась, обернулась. Деревня внизу уже зажгла несколько жёлтых окон. Лагерь наверху, наоборот, выделялся белёсыми прямоугольниками палаток и одним фонарём у навеса. Между ними лежал тёмный склон.

Когда она подошла к лагерю, у рукомойника никого не было. Генератор гудел тише, чем днём. Из бытовки тянулся свет и чей-то смех. Артём сидел на перевёрнутом ящике у столов и что-то просматривал в планшете. Услышав шаги, поднял голову.