Страница 13

Лидия взяла другой фрагмент. На первый взгляд это был обычный обломок длинной кости, но после промывки выступила неровность — не случайная, с плотным бугром и изменённым рисунком поверхности. Она перевернула кость, посмотрела сбоку.

— Аня, дай лоток слева.

— Этот?

— Да.

— Что нашла?

— Не «нашла». Отложила.

— Какая ты беспощадная к драматургии.

Она положила фрагмент в отдельный лоток. Потом ещё один. Потом суставную поверхность с деформацией края, где гладкость была стёрта, а кость шла волнисто, с плотными разрастаниями у суставной площадки. Рядом с ней на столе уже собиралась маленькая группа вещей, связанных не просто анатомией, а следами нагрузки, старой травмы, грубой работы тела.

Аня, не выдержав, перегнулась через стол.

— Вот это что?

— Похоже на заживший перелом.

— А вот это?

— Сустав. Изменённый. Вероятно, долго работал под нагрузкой.

— Слушай, — сказала Аня уже без шутки, — у тебя от этого лицо меняется.

— Какого лица?

— Сосредоточенного. Не больничного. Другого.

Костя оторвался от журнала и поправил очки.

— Это не лицо. Это когда человек наконец занимается тем, в чём полезен.

Аня повернулась к нему с неожиданным удивлением.

— Ты сейчас её похвалил?

— Я констатировал.

— Нет, вы это слышали? Отметьте дату.

— Отметь сама. Только не перепутай столбцы.

Сева в это время возился с позвонками и время от времени издавал такие тяжёлые вздохи, будто на его долю выпала не сортировка, а каторга.

— Я заявляю, позвоночник — это издевательство над студентом, — сказал он. — Они все выглядят как одно и то же, только в разной степени злобы.

— Потому что ты смотришь на них как на репу, — ответил Костя.

— А как ещё смотреть на эти штуки после трёх часов работы?

— Молча.

Лидия тем временем разложила промытые фрагменты по группам. В одном ряду — черепные обломки. В другом — длинные кости. Отдельно — суставные поверхности. И ещё отдельно — лоток с тем, что выбивалось из общего вида. Когда она подвинула этот лоток ближе к свету, Артём подошёл сзади, опёрся ладонями о край соседнего стола и наклонился.

— Много?

— Больше, чем утром.

— Покажешь.

Она взяла один из фрагментов предплечья. По его поверхности шёл мощный валик старого сращения. Лидия повернула кость так, чтобы свет падал сбоку.

— Здесь. Видишь линию?

— Вижу бугор.

— Для тебя бугор. Для меня — старая травма.

— Вот поэтому я и стою рядом.

Он говорил спокойно, без насмешки, и в этой готовности слушать было меньше обычной для него суеты, чем всегда. Лидия показала второй фрагмент, с суставной деформацией.

— А это?

— Изношенность. Край ушёл. Поверхность неравномерная. Не просто возраст. Нагрузка.

— Большая нагрузка.

— Да.

Артём выпрямился, провёл пальцами по шее, где рубашка прилипла к коже.

— Жан-Люк должен это видеть.

— Пусть видит как материал, а не как историю.

— И это ты ему тоже скажешь.

— Скажу.

На этот раз разговора с Жан-Люком ждать долго не пришлось. Он вошёл в мастерскую, проверяя лотки перед сушкой, и Лидия сама позвала его. Он подошёл, сначала посмотрел на общий ряд промытых костей, потом на отдельный лоток.

— Что у вас?

— Повторяющиеся следы нагрузки и травм. Не единичные.