Страница 14

— Скорее и то и другое сразу.

Артём наклонился ближе. Их плечи почти соприкоснулись над картой, но он не отодвинулся, только чуть повернул лист, чтобы видеть нижнюю подпись.

— Подожди. Вот здесь. Видишь? Карандашом позже дописано: vérification impossible. Проверка невозможна.

— Почему невозможна?

— Либо не нашли старую метку, либо участок уже тогда был перекрыт. Чёрт.

Он сказал это тихо, без театральности, как человек, которому не нравится, что бумага подводит именно там, где всё могло бы оказаться важным.

Лидия выпрямилась, потёрла пальцами лоб, на котором тут же осталась полоска пыли.

— Если этот кусок считался пустым по ошибке, его могли пройти поверхностно.

— Или не пройти вообще.

— Или пройти не там.

— Да.

Теперь Артём уже не объяснял ей всё сверху вниз, как в начале. Он подхватывал её мысль, проверял, сопоставлял, и от этого ритм между ними становился другим — более ровным.

— Покажем Жан-Люку? — спросил он.

— Пока нет.

— Почему?

— Потому что сейчас это две карты и подозрение. Надо сначала проверить привязку на месте.

— То есть ты хочешь ещё сходить на северную границу.

— Да.

— Одна.

— Да.

— Это уже мне не нравится.

— Не всё обязано тебе нравиться.

Он посмотрел на неё, потом тихо выдохнул через нос.

— Хорошо. Но хотя бы скажи, куда именно пойдёшь.

— К северной границе Б. Там, где склон уходит к лесу.

— Там после заката рельеф, может, и читается лучше. И ноги ломаются тоже.

— Я умею ходить.

— Ты умеешь не есть и не спать. Вот это я точно видел. Насчёт остального иногда сомневаюсь.

— Артём.

— Всё, молчу. Идём сначала наружу, тут задохнуться можно.

Когда они вышли из вагончика, вечер уже начал смягчать свет. Жара ещё держалась, но в воздухе появился первый признак спада — не прохлада, а отсутствие дневного нажима. Люди в лагере говорили громче, как всегда к концу смены. Бригадир у машины спорил с кем-то из поставщиков. Аня смеялась у рукомойника так, что было слышно через весь лагерь. Сева тащил ящик с ситами с таким видом, будто ящик оскорбил его до глубины души.

Лидия взяла блокнот, карандаш и маленькую рулетку из общего ящика. Артём увидел это издалека.

— Всё-таки идёшь.

— Да.

— Я через десять минут освобожусь.

— Не надо.

— Лид.

— Не надо.

Он остановился в полушаге от неё. На виске у него блестела пыль, смешанная с потом. Рукава были закатаны неровно, будто он делал это на ходу и потом забыл поправить.

— Тогда хотя бы смотри под ноги, а не только в свои теории.

— Это не теории.

— Тогда тем более.

Она не ответила. Повернулась и пошла по тропе к северной границе раскопа.

Склон там был круче, чем казалось сверху. Сначала шла полоса выжженной травы, потом грунт становился суше и каменистее. Ниже начинались редкие кусты, а дальше — тёмная кромка леса. Солнце уже клонилось, и свет лёг косо. От колышков, кусков вынутого грунта, даже от отдельных камней тянулись длинные тени. Рельеф, который днём казался просто неровным, теперь начал читаться иначе: впадины становились глубже, выступы резче, линии — заметнее.

Лидия шла медленно. Не прямо вниз, а зигзагом, останавливаясь каждые несколько метров. Сначала смотрела просто перед собой, потом приседала, меняя угол взгляда. В одном месте ей показалось, что вдоль склона идёт слабая продольная полоса — не тропа, не след техники, а именно углубление, заросшее, но не исчезнувшее. Она прошла ниже. Там появилась вторая, почти параллельная первой. Между ними земля была чуть выше и суше.

Она достала блокнот, присела, положила его на колено и быстро сделала набросок. Потом оглянулась назад, на верх склона, чтобы привязать линии к видимым ориентирам: к серой бытовке, к дальнему колышку у Сектора Б, к одинокой кривой сосне у края леса. После этого вынула рулетку, но быстро поняла, что одной ей нормально не измерить длину. Тогда хотя бы отметила шагами примерный интервал между впадинами и записала.