Страница 23

Рассвет застал Лидию Воронцову не в палатке и не у умывальника, где обычно толкались сонные волонтёры с мыльными руками и мятыми лицами, а уже за последней линией растянутых верёвок — на тропе, уходившей к северному склону холма. Лагерь ещё не успел окончательно проснуться: генератор где-то позади только начинал брать обороты, кашлянул, захлебнулся, потом загудел ровнее; у кухни звякнула крышка котла; кто-то хриплым голосом выругался на мокрые ботинки.

Лидия шла, не оборачиваясь, с полевым планшетом под мышкой, с рюкзаком за плечами и тонким футляром для инструментов, пристёгнутым сбоку так, чтобы он не бил по бедру на спуске. Рубашка на ней была застёгнута до горла, волосы убраны туго, перчатки лежали в наружном кармане рюкзака, а в правой руке она держала сложенную карту участка, уже размокшую по сгибам от ночной сырости.

У деревянного щита с красной надписью Secteur fermé она остановилась не сразу, а только когда сапог коснулся низкой проволоки, натянутой между двумя металлическими колышками. Проволока была не опасная, скорее формальная: её поставили, чтобы никто из студентов не полез к оврагу от скуки, не свернул в кусты за сигаретой и не вернулся потом с пробитой головой — или вовсе не вернулся.

На щите висел прозрачный файл с актом о закрытии участка. Бумага внутри отсырела, буквы местами расплылись, но подписи внизу ещё держались. Лидия присела, двумя пальцами отвела проволоку вниз, перенесла через неё одну ногу, затем вторую, выпрямилась и только после этого поправила ремень рюкзака.

— Лидия Игоревна, вы сейчас совершенно не туда идёте, — донеслось сзади негромко, но с таким испуганным старанием, будто человек боялся не её остановить, а быть услышанным кем-то ещё.

Она повернула голову.

Артём Волков стоял у края лагерной тропы с жестяной кружкой в руке. Пар от чая поднимался ему к подбородку, очки сидели криво, волосы торчали так, что он, вероятно, даже не смотрелся в зеркало. На нём был свитер, надетый поверх футболки, и расстёгнутая куртка, в рукаве которой застряла травинка.

— В лабораторию вернусь до девяти, — сказала Лидия. — Если Дюран спросит, я ушла сверять стратиграфию северной бровки.

— Нет, погодите, пожалуйста. Потому что сверять стратиграфию северной бровки можно, конечно, но не там, где закрытый сектор. И тем более не одной. И совсем тем более не с утра, когда грунт после росы держится хуже, чем днём. Я не хочу читать вам лекцию, я младше и вообще не в том положении, но там же акт висит. Он не декоративный.

— Я вижу акт.

— Тогда это ещё хуже, честное слово. Если вы его видите и всё равно туда идёте, то я, получается, уже участник какой-то нелепой служебной катастрофы, потому что я стою, держу чай и не препятствую.

Из кухни вышел бригадир землекопов — невысокий широкоплечий мужчина в выцветшей кепке, с полотенцем на шее. Он жевал хлеб и лицом ещё не проснулся, но слово «закрытый», видимо, услышал, потому что сразу пошёл к ним, наступая тяжело и сердито.

— Не ходят туда, — сказал он, не поздоровавшись. — Там плита по весне ушла. Я Дюрану говорил. Он бумагу написал. Всё.

— Я не трону плиту.

— Плита вас спросит, трогали вы её или нет? Она тихая, пока лежит. Потом хрусть — и нет человека.

— Мне нужна нижняя линия разлома. Я отмечу точку и поднимусь.

— Точку ей надо. Всем точку надо. Один в прошлом году тоже точку искал, потом сапог искали. Отдельно.

Артём сделал шаг к проволоке, поставил кружку на мокрый камень, потом снова взял её, потому что поставить было некуда. От неловкого движения чай плеснул ему на пальцы, он зашипел, но не ушёл.

— Лидия Игоревна, давайте хотя бы я с вами. А лучше я сейчас разбужу Пьера. Он знает эти известняки, он говорил про полости, он же вчера показывал провал на схеме. Он скажет, куда можно ступать.

— Пьер уехал в Отён вчера вечером, — сказала Лидия. — Его записи у меня.

— Записи не вытащат вас из-под обвала.

Бригадир кивнул на эти слова с таким видом, будто студент впервые за утро сказал что-то не совсем бесполезное.