Страница 39

Детство Адольфа Гитлера

От игры воображения до страшной реальности

У меня очень суровая система воспитания. Слабость нужно выжечь каленым железом. В моих «орденских замках» вырастет молодежь, от которой содрогнется мир. Мне нужна молодежь жестокая, властная, непоколебимая и не останавливающаяся перед насилием. Все эти качества она должна иметь. Она должна уметь спокойно переносить боль. Никакой слабости и излишней мягкости. Глаза молодого человека должны сверкать, как у свободного, великолепного хищного зверя. Сильной и прекрасной — вот какой я хочу видеть мою молодежь... Только так я смогу создать новый мир.

Вступление

Желание побольше узнать о детстве Адольфа Гитлера появилось только во время написания этой книги. Честно говоря, я сама немало удивилась его возникновению. Непосредственным же импульсом к его воплощению в жизнь послужила мысль о том, что подкрепленное опытом психоаналитической практики убеждение в реактивном, а не природном характере деструктивных тенденций в человеке может быть либо подтверждено на примере Адольфа Гитлера, либо опровергнуто. (И тогда Эрих Фромм, цитируемый в следующем абзаце, окажется прав.) Я сочла эту цель достаточно важной, хотя поначалу сильно сомневалась в том, что сумею проявить эмпатию по отношению к человеку, которого считаю величайшим из всех известных мне преступников. Эмпатия для меня — попытка взглянуть на внутренний мир ребенка его же глазами, а не оценивать его с позиций взрослого человека, уже прошедшего горнило воспитания. Это мой единственный инструмент проникновения в душу ребенка, и без него никакие психоаналитические исследования были бы для меня невозможны. Я очень обрадовалась, когда поняла, что в состоянии пользоваться этим инструментом и в данном случае, и способна увидеть в Гитлере человека.

Как известно, традиционное понимание «человеческого» основывается на утверждении, что человек поднялся над звериными инстинктами. Именно поэтому о жестоком человеке говорят «зверь в человеческом облике», «чудовище». Эрих Фромм удивлялся: «Чем объяснить, что два таких доброжелательных, совершенно нормальных человека с устойчивым, лишенным деструктивного начала характером дали жизнь этому чудовищу Гитлеру?» (цит. по Stierlin, 1975, S. 36). Я не согласна с такой трактовкой человеческого. (По моему мнению, в ее основе лежит механизм отщепления частей собственного Я и проекции.) Наоборот, мне кажется, что чудовищная жестокость, свойственная человеческому миру, чужда миру животному. Животное, в отличие от человека, не подвергает детеныша унижениям, когда хочет чувствовать себя сильным; поэтому детеныш не ощущает потребности по прошествии десятилетий мстить за эти обиды, как это делали многие представители рода человеческого, в том числе и Фридрих Великий. Впрочем, я слишком плохо знаю подсознательную и сексуальную сферу животных, поэтому высказываю лишь свое предположение. Но все известные мне случаи исключительной жестокости относятся к человеческому миру. Поэтому мне хотелось бы проследить ее истоки именно в этом мире.