Страница 18

Гудение секвенсора становилось всё сильнее, пронизывая даже через толстые слои латекса, отдаваясь в костях и глубоко в груди, словно низкая вибрация от турбины под полом. В лаборатории царил свой искусственный климат — стерильный, чуть отдающий озоном, где каждый звук был резче, каждый шаг звучал чужеродно.

Демьян замер, рука застыла над панелью — на секунду, слишком долгую для человека, привыкшего работать в режиме абсолютной отстранённости. Эта пауза ощущалась почти как нарушение протокола, как сбой в рутине. Прозрачный экран интерфейса светился тускло-голубым, отбрасывая призрачные блики на защитное стекло шлема. На нём плавно, с почти гипнотической регулярностью, прокручивались тонкие линии кода: цепочки нуклеотидов, математические столбцы, переливы 3D-моделей — кристаллы белка, шипы вируса, их структура изменялась на глазах.

Показатели мелькали в углу экрана: накопленные мутации — ровно две сотни, каждая помечена датой, часом, координатами. Темпоральная проекция — шестьдесят четыре часа вперёд, словно предсказание из машины. Погрешность — ноль целых, ноль семь. Эта цифра билась тревожно, краснела на экране, выше, чем вчера. И в этой детали, в незначительном приросте, была вся суть: в мире, где даже ошибка на сотую может стать фатальной, здесь, в стерильном свете ламп, любая мелочь могла обернуться началом конца.

— Стабилизацию сбросьте, — произнёс он в микрофон визора, — пересчёт фазы М стартовать через три… два… один.

На экране — пауза. Потом вспышка данных, и поверх интерфейса всплыла надпись: ЗАДЕРЖКА ОТКЛИКА 0.4 СЕК.

— Что за хрень… — он щёлкнул пальцем по панели.

— Центр диагностики на связи, — отозвался голос по каналу. Женский, сухой, синтетически ровный. — Мы получили сигнал нестабильности с вашего сектора. Подтвердите: это тестовая нагрузка?

— Нет, это рабочая фаза. Секвенсор даёт задержку на фазе М. Почему?!

— Диагностика не обнаружила аппаратных отклонений. Возможно, дело в массивах данных. Размер превышает допустимый предел для режима предиктивной фильтрации.

— Я знаю, что я загрузил. Я его сам собирал, — он шумно выдохнул. — Уберите ограничение. Полностью. Пусть рендерит без отсечек.

— Это против протокола, доктор Ларин. В условиях BSL-5...

— Я сказал — снять ограничение. Я лично подтверждаю риски. Доступ — D-LARIN-7-8-5. Повторяю: семь, восемь, пять.

— Принято. Подтверждение доступа получено. Ограничения сняты.

Он подался вперёд. На экране начали появляться новые слои — флуоресцентные кольца, вращающиеся модели, прогноз мутаций с временными метками и череда цифровых сигнатур, помеченных как «неверифицированные».

— Смотри, — пробормотал он сам себе. — Вот оно. Не может быть… Сектор 6B — как в третьем протоколе. Один в один.

— Доктор Ларин? — голос раздался снова. — Зафиксирован температурный скачок в вашей зоне. Вам требуется пауза?

— Нет. Работаем дальше.

Он медленно отступил назад, осторожно, будто по льду — каждый шаг отдавался глухим эхом от гладкого пола, покрытого специальным антистатическим покрытием. Лабораторное пространство искажалось: ровные световые панели под потолком не давали ни единой тени, будто воздух сам был стерилен, очищен до абсолюта. Всё здесь казалось не совсем настоящим — стены, идеально белые, будто намытые вручную до ледяного блеска, отражали только свет, не отдавая ни капли тепла. Даже дыхание не оставляло следа на пластике визора: ни одной запотевшей полоски, ни одного намёка на человеческое присутствие.

Вокруг было ощущение театра — искусственного мира под стеклянным колпаком, где любая ошибка превращается в экспонат, а каждый жест будто прописан по сценарию.

В этот момент в динамике, за слоем изоляции и шума фильтров, прорезался голос. Мужской, низкий, с хрипотцой — скомканный искажением, но не теряющий командного оттенка.

— Это Михаил. Подключи меня напрямую, без фильтра.

Демьян нахмурился.

— Ты что тут забыл?

— Увидел лог — ты снял ограничения. Что ты там делаешь?

— Работаю. По прямому назначению.

— Ты же сам говорил: секвенсор ещё не стабилен. И вдруг — полный допуск? Ты уверен, что контролируешь это?

— Я и есть контроль, — он резко развернулся к другому терминалу, открыл параллельный мониторинг давления в барокамерах. — Или ты теперь здесь за меня отвечаешь?

— Демьян, — в голосе Михаила поскользнулось раздражение, — я не собираюсь тебе мешать. Просто… ты сам не свой. Уже не первый день. Ты паранойишь. Ты видишь во всех заговор. Ты всё отрицаешь, кроме этого долбаного железа.