Страница 34

— Десятое августа… — он споткнулся на секунду, — тридцать седьмой.

Офицер не отреагировал, только быстро что-то записал.

— Специализация? — офицер не отрывал глаз от блокнота.

— Врач. Вирусология, — ответил Демьян, стараясь не выдать дрожь в голосе.

— Где обучались?

— Медицинский… Москва. Кафедра микробиологии. Потом распределение.

— Куда?

— …город Тула, — выдохнул он, вспоминая первую попавшуюся строчку из старого диплома.

— Интересное совпадение, — офицер впервые поднял взгляд. — У нас в Туле Ларина такого не числится. Ни в больнице, ни в диспансере, ни в санэпидстанции.

Демьян замолчал. Ладони вспотели, всё внутри сжалось в тонкую нитку.

— А вот в ваших записях, — офицер вытащил сложенный лист, — использованы термины, которых в клинической практике не применяют. «Геномная мутация». «Вариант ZV-23». Это что?

— Это рабочая… терминология. Внутренняя. Так удобнее…

— Где вы её взяли?

— Из литературы. Зарубежной, — быстро сказал он, не успев сдержаться.

Офицер замер, словно стал тяжелее, на секунду перестал даже дышать.

— Зарубежной?

— Методические материалы… В библиотеке института были… — Демьян не мог оторвать глаз от блокнота.

— В какой библиотеке?

— В… в Москве, — выдавил он.

— Название журнала. Фамилия автора. Год.

Он сглотнул, чувствуя, как язык становится вялым, а в ушах нарастает звон.

— Не помню точно, — выдавил Демьян. — По памяти записывал.

— По памяти? — офицер поднял бровь, лицо стало хищнее. — Значит, у вас память лучше, чем у всех инфекционистов вместе взятых. Они, видите ли, ваших терминов не знают. А вы — знаете. Один. И ссылаетесь на неустановленные источники. Это вызывает вопросы.

— Я не…

— Вы не кто, товарищ Ларин? — офицер сделал шаг ближе.

Он снова замолчал. Тишина тянулась вязко, будто палата ждала, затаив дыхание.

Медсестра шагнула ближе, склонившись к нему, шёпотом, почти не шевеля губами:

— Осторожно. Это особый отдел. Лучше молчать.

Офицер уловил движение, резко обернулся к ней:

— Вы кто?

— Старшая медсестра смены. Картенко, — сказала она, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Личные наблюдения по товарищу Ларину есть?

— Работает. Молчит. Старательный. Только… — она запнулась, — термины, правда, странные.

— Спасибо, — коротко бросил офицер и снова повернулся к Демьяну.

Теперь в голосе не было ни резкости, ни любопытства. Только спокойствие и холодная точность, в которой читалась угроза.

— Товарищ Ларин. Мы с вами ещё поговорим, — голос офицера стал отстранённым, как будто всё это его больше не касалось. — Пока продолжайте работу. Но все записи — только в утверждённые формы. Без «ZV-23». Без «репликаций». Без фантазий.

— Я не…

— Вам ясно? — резче, чеканя каждое слово.

— Да, — выдавил Демьян.

— Хорошо.

Офицер развернулся, сделал три медленных шага к двери. Замер, не оборачиваясь.

— И последнее, — повернул голову, прищурился, смотрел долго, пристально, будто пытался увидеть его насквозь.

— Вас никто не видел до того, как вас нашли. В списках сотрудников вы не числитесь. Приказа о вашем прибытии нет. Так что пока… вы у нас никто. Поняли?

— Понял, — глухо, почти не слышно.

— Вот и отлично.

Офицер исчез за дверью. Она закрылась быстро, сухо, с тонким скрипом, будто кто-то провёл ножом по дереву.

Первой нарушила тишину медсестра. Говорила тихо, чтобы не слышали лишние уши:

— Вам надо быть осторожнее. Они и за такие фразы людей убирают.

— Я просто хотел…

— Неважно, что вы хотели, — сказала она, — важно, что он услышал.

Она отошла к окну, не глядя на него.

Демьян остался стоять у койки, скомканная карточка пациента в руке.

«Я — никто».

Внутри всё сжималось, как будто сердце затянули проволокой.

Поздний вечер.

Кабинет Петрова стоял в такой тишине, будто стены были сделаны не из бетона, а из ваты. Только где‑то за перегородкой время от времени раздавался глухой, изнурённый кашель — один и тот же, словно принадлежал всей больнице сразу. Сквозь закрытое окно тянуло вибрацией: патрульный ГАЗик обошёл периметр и снова уткнулся где‑то у КПП.

Демьян сидел за столом, наклонившись вперёд. Стул скрипел под ним при каждом неловком движении. На столе громоздилась стопка отчётов — старые формы, выцветшие журналы, карточки с почерком, которого он уже начинал бояться. На стене висела карта городка, почти бесцветная от времени, в углах держалась на кнопках, как раненая.

Запах бумаги, пыли и хлорки впивался в кожу так же глубоко, как холод в январе. Лампа с зелёным абажуром освещала только центр стола, всё остальное терялось в густых тенях, будто за пределом света начиналось другое помещение.

Он вытянул карту пациента. Дата: 13 января. Строка: «температура стабильна». Почерк неряшливый, торопливый, слова неровные, будто написанные рукой, которая давно не верила в смысл происходящего.

Он зачеркнул «стабильна». Написал: «скачкообразная». Рука дрогнула — но он удержал линию. Отложил карту.

Взгляд скользнул вправо, на полку. Старый радиоприёмник. Пыльный до серого налёта, как будто его тридцать лет никто не трогал. Антенна погнулась, наклонилась, будто уставшая. Лампочка на кнопке была мёртвая.

Он поднялся, подошёл. Провёл пальцем по панели — горячо.

Тепло.

Радио было включено или недавно работало. Но он не включал.

Пальцы скользнули по регулятору.

Треск.

Он вздрогнул. Радио ожило рывком, словно кто-то шепнул прямо в провод. Хрип, трение, ломаные звуки, от которых волосы на руках встали дыбом. Между помехами прорывались обрывки человеческой речи — короткие, рваные, будто вырванные из чужого разговора.

Он наклонился ниже, почти уткнулся лбом в прибор, начал медленно крутить ручку настройки, ловя частоту на слух, будто пытался поймать голос из другого мира.

Треск. Хрип. Шорох, похожий на дыхание прямо в динамик.

И где‑то под слоем шума — тихое, исцарапанное словами, человеческое.

— …мьян… — слабый голос пробился сквозь шум.

Он застыл. Дыхание перехватило.

— Что? Что?! — он вцепился в радио, прижал ухо ближе, словно мог пролезть внутрь прибора. — Повтори. Повтори, чёрт возьми!

— …слишком… изменил… структура нестабильна…

Голос был неузнаваемый, не то искажённый, не то прокрученный на обратной скорости. В голове всё смешалось.

— Кто ты… — выдохнул он, вцепившись в панель, как в перила. — Это… Петров? Это…

— …не вмешивайся… сбой… дво…

Треск усилился. Потом — резкое, пронзительное шипение, будто внутри что‑то перегорело. Радио издало тонкий, жалобный писк.

Он отдёрнул руку, будто аппарат мог обжечь. Взгляд метнулся к окну — в стекле отражение: лицо белое, тени под глазами, капли пота на висках. Взгляд — чужой.

— Нет… нет, — глухо простонал он. Провёл ладонью по лбу, будто мог стереть этот кошмар. — Это глюк. Это… этого не могло быть.

Он снова щёлкнул выключателем. Механизм сработал — пусто. Шипение, гул, стандартные волны: «Говорит Москва…»