Страница 38

Барак №3 возник неожиданно — темная громада в клубах тумана, дверь металлическая, номер «13» приколочен косо, цифры неровные, потёртые.

Он вцепился в ручку, оглянулся ещё раз через плечо.

За спиной — только туман, ни одного живого человека. Но ощущение взглядов, напряжённых, изучающих, стояло за спиной плотнее этого сырого воздуха.

Это было только начало. Он знал это точно.

Площадь вынырнула из мрака резко, будто на секунду кто-то отдёрнул занавес. Слева открывался широкий просвет между бараками, и прямо посреди этого пустого пространства — фигура Ленина на низком постаменте, гранитная, неестественно светлая. Рука вскинута, взгляд устремлён в никуда, в промозглую даль.

Под ногами — ещё не остывший венок, ленты сползли по камню. Сбоку — флагшток, красный флаг дрожит на ветру, тяжёлые складки. Около ног статуи копится грязный снег.

Он прошёл медленно, словно сквозь строй — слева, у прохода, вытянулась цепочка рабочих. Все одинаковые: пальто, фуражки, холщовые сумки, походка выученная, молчаливая. Ни разговоров, ни улыбок, ни взгляда в сторону — только тяжёлые шаги, только пар изо рта, только настороженность, будто каждый знал: наблюдают за всеми, всегда.

Он остановился, вглядываясь в эти лица, ища хоть что-то знакомое — но там не было никого, кроме страха и усталости.

— Товарищ, стойте! — из тумана выкатилась фигура женщины с охапкой газет, руки до локтя в типографской краске. — Вам «Правду» или «Красное знамя»?

— Я… не надо, — едва выговорил он.

— У нас по спискам, — голос твёрдый, взгляд острый, будто проверяет не только на наличие фамилии, но и на верность. — Вы кто?

— Врач. Из санчасти.

— Новенький?

— Да.

— Тогда вам обе, — не терпя возражений, она сунула ему влажные от тумана газеты. — Отказ от прессы — это как отказ от Родины. Понятно?

Он машинально взял. Бумага скользкая, промокшая, на титульном листе крупно: «Правда». Подзаголовок жирный, тиснёный: «Трудовая дисциплина — оружие мира!».

— Не забудьте, — сказала она, отходя в сторону. — Завтра подписку оформить надо.

— Ладно, — промямлил он.

— Не «ладно», а «так точно», — хмыкнула она, и, словно это пароль, уже выкрикивала дальше, раздавая другим. — Пресса, пресса! Товарищи, не забываем: враг не дремлет, читаем, думаем, действуем!

Он остался стоять с газетами в руках, глядя на промокший шрифт, который расплывался в сером свете.

«Это что, цирк? Нет. Это реальность».

По площади, чётко отбивая шаг, прошёл строй солдат. Каждый — как по лекалу: шинели, сапоги, ремни натянуты. Молодой офицер впереди, бритый, подбородок острый, выкрикнул громко:

— Равнение! Налево! Есть!

Вся шеренга повернулась разом, сапоги скользнули по мерзлой мостовой. Один из солдат — совсем ещё мальчишка, лет восемнадцати, с острыми скулами и слишком серьёзными глазами — на секунду встретился взглядом с Демьяном. Почти сразу же отвёл глаза, будто обжёгся.

— Ты чего? — быстро и зло бросил сосед по строю, не оборачиваясь.

— Да просто… — мальчишка пробормотал, не договаривая.

— У тебя что, жить надоело? — голос у соседа был наточенный, будто от репетиций в казарме.

— Да понял я, понял.

Офицер обернулся на ходу, брови сошлись на переносице:

— Там что за разговоры? Кто шепчется?

— Никто, товарищ лейтенант! — разом выкрикнули несколько голосов.

— Ноги выше! Не разваливаться! Мы — лицо гарнизона!

Колонна двинулась дальше, шаги чётко отбивали такт по площади. Каждый солдат будто растворялся в общем строю, как капля в реке — одинаковая походка, одинаковое дыхание.

С другой стороны площади, у самой кромки тумана, дети в одинаковых серых пальто гоняли жестяную банку по асфальту. Один засмеялся слишком громко — и тут же высокий мужчина с жёстким лицом, вероятно, отец, шагнул к ним. Лицо у него было каменное, глаза следили за каждым движением.

— Не шуметь! — отрезал он. — Время позднее.

Дети разом стихли, только банка катнулась к бордюру и затерялась в тени.