Страница 44

Двор пах мокрым углём, щепой и вчерашней капустой. Сырые панельные стены облезли, обнажив бетон, под ногами чавкала каша из грязи и снега. Анна стояла у облупленного подъезда, сумка прижата к боку, платок накинут на волосы, как велели местные — «а то на заметку попадёшь». Она смотрела, как дети, штук пятеро, гонялись друг за другом с палками, крича:

— Бей фашиста! У него в рюкзаке мина!

— У тебя самого пушка картонная! Я тебя уже убил!

— Не убил! Мама сказала, я в броне!

Один мальчишка, щуплый, в засаленной куртке, соорудил из старого бидона каску. Бежал по двору, крича:

— Наши идут! За Родину! За Сталина!

Анна прикусила губу, отводя взгляд.

«У нас в 2005-м дети на планшетах залипали. А тут — шинель из одеяла, и ты уже герой войны».

На лавке под окном, под пледом, вязаным из разноцветных ниток, сидели три старушки. Платки — у одной в горох, у другой в розах, у третьей — серый, как цемент. На коленях — авоськи с яйцами и макаронами, в руках — чётки. Шептались, не глядя прямо, но каждую секунду бросая взгляды в сторону Анны.

— Вот она опять стоит, — прошептала одна.

— Сама не здешняя, а пальто носит хорошее. С Москвы, говорят, — вторила другая.

— А вчера на рынке цену не сбила, сразу взяла. Видать, при деньгах, — добавила третья, натягивая платок на ухо.

— Умная больно. Только в коммуналке не живут, если умные.

— Может, заслали. Вон, у Петрова сын — тоже молчун был, а потом хлоп — и обыск.

Анна отвела взгляд, будто не слышала. Подошла к облупленному подъезду, но не сразу зашла. Постояла, слушая, как на качелях заскрипел толстяк в ватнике. Мужики у ларька спорили — кто кого на «Спартаке» заменил в последнем матче. Возле подвала кто-то чинил велосипед, пыхтя и матерясь себе под нос.

«Тут двор — как трибунал, только вместо приговора — сплетни. И каждая тётка с лавки — присяжный с доступом в КГБ».

Из окна второго этажа выбросили помои — прямо в ведро, но пара капель долетела до земли, забрызгав сапог. Анна вздохнула и отошла в сторону.

Старушки не унимались.

— А что она вчера с прокурором делала? Видела я, как он ей папку нес.

— Во-во. И улыбается, как будто не в Ярославле, а в кино.

— Она ещё и улыбается, — скривилась первая.

— Может, из парткома? Или жена кого?

Анна подошла к скамейке. Медленно, не пряча взгляд. Старушки стихли.

— Доброе утро.

— Утро, — буркнула одна, ковыряя в чётках.

— Как самочувствие? Мороз вроде спадёт к вечеру.

— У нас всё как обычно, — отозвалась вторая, сухо. — А вот у вас, видно, дела большие.

— Не жалуюсь. Работа как работа.

— А-а. Работа... — протянула третья. — Интересная, небось.

Анна выдержала паузу.

— Хлопотная.

И, не дожидаясь новых шепотков, развернулась и пошла к подъезду.

Она шагала медленно, чувствуя на затылке их взгляды. Дети вновь заорали за спиной:

— Вон он, шпион! Схвати его!

— У меня граната! Бабах!

— Ты проиграл, Витька! Ты ранен!

Двор гудел, как улей. Каждый смотрел. Словно всё, что она делала — каждое движение, каждый шаг, — тут же фиксировалось на невидимом листе.

Анна остановилась у двери и посмотрела на облупленный плакат на заборе: «СЛАВА ТРУДУ!». Краска облезла, буква «А» смазалась дождём. Под ней кто-то черкнул углём: «и х**».

Она вошла в подъезд, приглушённый гул двора остался за железной дверью. Но ощущение взгляда — липкое, въедливое — не исчезло. Она знала: завтра на лавке снова будут обсуждать. Её походку. Сумку. Взгляд.

Но теперь — уже не с подозрением. С интересом. С привычкой. Начало было положено.

Декабрьское небо повисло низко, серое, будто накрытое мокрым ватником. Вонь угольного дыма, краски и сырого белья с натянутых верёвок забивалась в ноздри. Во дворе гудело — как на колхозном собрании: женщины в фуфайках, платках и поношенных сапогах стучали кистями по брускам, красили облупившийся забор в зелёный, который в банке казался болотным, а на деревяшке — ярче, чем планировалось.

Анна стояла у одной из секций, неловко сжимая грубую щетинистую кисть. На ней было поношенное синее платье и старый, немного колючий платок, одолженный у соседки. Рука тянулась к доске, но движение получалось резким, неуклюжим. Капли краски падали мимо, а ладонь немела от сырого дерева.