Страница 2

— Кира, ну ты идёшь? — позвал кто-то издалека.

— Иду, — сказала она.

Коридор жил своей бурной, неуёмной жизнью: по нему проносились голоса, шум шагов, хлопанье дверей — всё сливалось в нестройный, но удивительно плотный гул, похожий на сердитое жужжание улья. Где-то у окна группа студентов, перегнувшись через подоконник, громко смеялась, забыв про осторожность и тишину — их смех, резкий, звонкий, летел по всему этажу, разбиваясь о стены. Кто-то, наскоро натянув шарф, шагал к выходу, придерживая зубами бутерброд и сжимая в другой руке рюкзак. Двери бесцеремонно хлопали: то с силой, то с лязгом, будто разозлившись друг на друга.

Воздух здесь был тяжёлым, густым, почти осязаемым: запах терпкого растворимого кофе перемешивался с едким ароматом дешёвого парфюма и резкой ноткой дезодоранта, которым кто-то старательно пытался заглушить свой страх или усталость. Снаружи, сквозь щели приоткрытых окон, пробирался холодный ветер — он цеплялся за край занавесок, трепал их, как детские пальцы рвут старую газету, и оставлял после себя быстро исчезающую прохладу.

Кира шла вдоль стены, крепко держа в ладони металлическую кружку — рука уже зябла, от металла тянуло неприятной сыростью, как будто держишь кусок замёрзшего льда. Она остановилась перед автоматом, что ютился в самом углу, откуда было видно только половину коридора. Автомат старый, обшарпанный, шипел и фыркал себе под нос, как рассерженный котёл на даче у бабушки. Время от времени внутри что-то клацало, вздыхало, и казалось, что он вот-вот взорвётся или начнёт ругаться на прохожих — настолько усталый, раздражённый у него был вид.

— Кира! — позвала Маша, протискиваясь сквозь толпу. — Смотри, смотри, я нашла гифку!

Она сунула телефон прямо под нос. На экране кот, падающий с дивана, крутился в бесконечном цикле.

— Видишь? Он падает уже десятый раз. И всё время одинаково!

Кира хмыкнула.

— У тебя странные источники радости.

— А у тебя что, нормальные? — Маша прищурилась. — Ты же с утра про грибы рассуждала.

— Это полезно, — отозвалась Кира, вставляя кружку под автомат. — А коты бесполезны.

— Зато милые, — вмешалась Лера, подходя сзади и подталкивая Машу. — Дай мне тоже глянуть.

Маша показала. Лера прыснула.

— Господи, он прям лицом в пол…

— Угу, — Маша довольно кивнула. — Вот именно за это я его и уважаю. Настоящий герой.

— Герой неудач, — заметила Кира. Автомат громко зашипел, выдавая пар. — Как ты после зачёта.

— Эй, — Маша фальшиво обиделась. — Между прочим, я единственная, кто сдал на «четвёрку».

— Потому что подсмотрела у меня, — заметила Лера, потянув за рукав.

— Неправда! Я просто… вдохновилась.

Кира рассмеялась. Кофе потёк в кружку, густой, пахнущий жжёным сахаром. Она поднесла к губам, осторожно обожглась.

— Чёрт, горячий.

— Потому что надо ждать, — заметила Маша, приподнимая бровь. — Как с жизнью — сначала горячо, потом уже пить можно.

— Философ, — усмехнулась Кира.

— Нет, просто обожглась сто раз, — отмахнулась та. — О, слушай, а у тебя кто на заставке?

Кира подняла телефон.

— Моя семья. И собака.

— Ммм, пёс классный. Как зовут?

— Тихон.

— Тихон? — Лера прыснула. — У вас там что, монастырь?

— Он просто тихий. Когда спит.

— А когда не спит?

— Орёт.

Все трое рассмеялись. Поток студентов начал редеть, шум стихал. Кто-то проходил мимо, толкнув плечом.

— Осторожно, — буркнула Кира, придерживая кружку.

— Да они вечно как стадо, — сказала Маша. — После звонка будто в бой идут.

— Ага, и всегда толкаются, — поддакнула Лера.

Маша сунула нос в телефон.

— Подожди… ты видела, кто лайкнул мою сторис?

— Кто? — Кира сделала глоток, чувствуя, как пар щекочет губы.

— Этот… ну, из старшего курса. Славик.

— И что?

— Ну, не знаю. Просто странно. Он же вообще меня не знает.

— Может, случайно, — сказала Кира.

— Да не, он лайкнул именно сторис с котом.

— Значит, у вас схожий юмор, — заметила Лера. — Вот и всё.

Маша нахмурилась.

— Или это судьба.

Кира покачала головой.

— Ты сегодня с утра ищешь знаки где угодно.

— Да? А ты вчера не видела свой «знак» на слайде? — Маша прищурилась. — Имя-то твоё.

Кира вздохнула.

— Совпадение.

— Да ну, — не унималась та. — Даже прическа похожа. И глаза.

— Всё, хватит, — оборвала она. — Ты как бабка с приметами.

— Ага, — вмешалась Лера, хихикнув, — сейчас скажет: «плохо смеяться, когда на улице снег идёт».

— Вот именно, — поддакнула Маша. — А потом скажет: «в следующий раз не проснёшься».

Кира резко посмотрела на неё.

— С чего ты взяла?

— Да я шучу, господи. Что ты так смотришь?

— Ничего. Просто неудачная шутка.

Тишина накрыла коридор, неожиданная и густая, как тёплое одеяло, которым накрывают, если лихорадит. В этот миг всё стихло: ни голосов, ни шагов — только из автомата лениво, с досадой, донёсся последний сдавленный шип, и по стеклянной поверхности поползла облачко мутного пара, будто усталый вздох.

Кира медленно опустила взгляд на кружку, в которой отражался кусочек потолка, а потом сунула руку в карман, ловко достала телефон. Экран вспыхнул резким светом, выхватив из полумрака её пальцы, длинные, немного дрожащие от холода. Она быстро нажала на иконку сообщения, и на экране тут же возникло новое голосовое — тусклая полоска, что медленно тянулась по дисплею, как след чёрнил на промокашке.

Свет телефона вырвал из тени её лицо, на миг сделав его старше и усталей, чем раньше.

— Мама, — тихо сказала она.

— Что там? — спросила Лера.

— Про хлеб. Чтобы не забыла купить.

— Как мило, — протянула Маша. — Моя мне вообще не звонит. Думает, я взрослая.

— А ты и не взрослая, — усмехнулась Лера. — Ты же гифки котов смотришь.

Маша фыркнула.

— Лучше кот, чем грибы.

— Лучше грибы, чем Славик, — добавила Кира.

Маша возмущённо взмахнула рукой:

— А вот это уже подло.

Кира вдруг негромко рассмеялась, смех прозвучал глухо, словно в ватном куполе — не то чтобы весело, скорее от внутреннего облегчения, будто позволила себе на минуту забыть обо всём. Она отпила горячий глоток из кружки, морщась от горечи — кофе уже давно остыл, стал вязким, но это не имело значения. Поставила кружку на самый край автомата, где уже темнел ржавый ободок от других, таких же уставших чашек.

Мимо проходили люди, кто-то поздоровался, кто-то не заметил — но всё это вдруг исчезло, будто перестало существовать, потому что взгляд её зацепился за противоположную стену, где под тусклым светом висел старый, почти забытый плакат. Бумага пожелтела от времени, по углам лохматились волокна, а буквы — некогда чёткие, чёрные — теперь растеклись, стали как чернила после дождя. На плакате была грубоватая иллюстрация: мужчина в длинной рубахе и женщина, стоящие у извилистой реки, над ними — высокий крест, от которого расходился свет, будто солнечные лучи. Всё это выглядело чуждо и слишком древне, как картинка из старого учебника, которую достали лишь бы заполнить пустое место на стене.

Под иллюстрацией оставалась едва различимая подпись — слова почти исчезли, буквы слились, но одно слово всё же угадывалось сквозь пятна и заломы бумаги: «Кира». Она прищурилась, чуть склонила голову, будто так легче было рассмотреть, пытаясь понять — случайность ли это, ошибка, игра света.