Страница 9

И вдруг — капля. Одна. Холодная, уверенная. Она упала прямо на губы, скатилась вниз по подбородку, оставив за собой мокрый след. Кира почувствовала её вкус — пресный, с металлической ноткой, смешанный с кровью.

— Тёплая… — выдохнула она так тихо, будто воздух выкрадывали из грудной клетки неведомые силы. — Или я… просто теплее.

Её трясло: неявно, как тонкую ветку, подхваченную резким сквозняком. Плечи вздрагивали коротко и жалко, дыхание рвалось — судорожное, с перебоями, словно внутри застряла грубая щепка. В горле першило от сырости и неотступного страха.

«Надо встать. Надо. Не лежать».

Эта мысль отзывалась в голове тяжёлым, тупым звоном, но не становилась движением.

Рука не сразу послушалась. Ладонь с трудом упёрлась в вязкую, пахнущую перегноем землю. Пальцы дрожали, выгибались, цеплялись за комки сырой листвы — под ногтями скапливалась холодная грязь. Колено подалось, с трудом, через боль, будто внутри кто-то грубо потянул сухожилие. Едва поднявшись, тело снова, безвольно, повалилось на бок, и земля, влажная и твёрдая, встретила лицо.

Хрустнула тонкая ветка под щекой — хрупко, отчётливо, этот звук словно прошёл сквозь кожу и косточки, оседая глубже, к сердцу.

— Нет, нет, нет… — едва слышно шептала она, зубы стучали от холода и отчаянья. — Давай, Кир, вставай. Просто… просто упала. Всё нормально.

Снова вытягивает руку вперёд, теперь с отчаянной поспешностью. Пальцы нащупали корзину, такую холодную, будто её только что достали из речной воды. Влажная плетёная ручка — чужая, словно совсем не из её мира.

— Нашла… — выдохнула, устало, и голос дрогнул. — Значит, всё… всё на месте.

Сжала ручку. Вес не ощущался — как будто и не держала ничего вовсе, как будто рука осталась пустой, а корзина лишь призрак, случайно оставшийся в этом сыром, насторожённом лесу.

Всё вокруг будто покрывалось мутным, тонким стеклом. Деревья, нависшие со всех сторон, плавали в этом стекле, листья дрожали на ветру, тени тянулись непропорционально длинными полосами, стекавшими к ней. Звуки — шаги ли, шорохи, что-то далёкое — отдавались глухо, словно через стены, из глубины чёрного колодца.

Висок ныл тяжёлой, слепой болью — сначала едва уловимой, потом всё настойчивей, как будто внутри нарастал тупой и ледяной комок, с каждой секундой набирающий обороты.

— Баб… бабушка? — губы едва шевелились, и голос растворялся в сыром, пропитанном запахом листвы воздухе. Слово, отданное во тьму, не возвращалось — оно замирало где-то у края губ, будто опасаясь быть услышанным.

И вдруг, словно из самой глубины, из той части леса, куда не доходил даже призрачный свет, ей почудился тончайший шёпот: не голос, не дыхание — тень мысли, осторожно стелящаяся по затылку.

— Тихо… лежи. Не шевелись.

Она попыталась повернуть голову, но мышцы не слушались, только веки дрогнули.

— Кто… — губы обмякли, и голос тут же утонул, исчез, будто его утянуло под лёд. — Кто там?

Пустота, остро натянутая, как струна, отвечала только ветром. Он скользнул за шиворот, пробрался под одежду ледяной рукой. По позвоночнику пробежала дрожь, резкая, как если бы кто-то приложил к спине холодный камень.

Она замирала, слушая глухой стук крови — каждое биение сердца отдавалось в виске сухим, тяжёлым ударом, будто где-то внутри скрежетал ржавый молоток.

«Не шевелись. Не смотри. Пусть всё исчезнет — пусть это сон…».

Но сон не приходил. Наоборот — в эту едва уловимую паузу между вдохом и выдохом всё возвращалось с пронзительной ясностью: грязь под пальцами, мерзлая влага на щеке, боль, словно железный гвоздь, вбитый в висок, и крик — немой, застрявший где-то в груди, отчаянный.

Она вдруг всхлипнула. Воздух резанул горло, коротко, резко, и первый звук вырвался наружу — сиплый, невнятный, почти жалкий, как у испуганного зверя. Потом другой — громче, с хрипотцой, будто что-то внутри всё-таки дожимало этот крик.

— Эй! — сорвалось, неожиданно громко. — Эй, люди!

Голос растаял, ушёл в чащу, где-то там зацепился за корни, и эхо вернулось только пустотой — ни слова, ни треска, ни шороха, только тяжёлые капли падали с ветвей, да что-то невидимое скользнуло где-то за спиной.