Страница 11

Он поднял голову, щурился в её сторону, глаза маленькие, резкие, как бусины.

— Эй… — вырвалось у Киры, хрипло, с надеждой. — Вы! Помогите!

Старик молчал, только перекрестился — двумя пальцами, медленно, чуть заметно, будто боялся спугнуть что-то невидимое, но опасное.

— Чьей будешь, девонько? — наконец прохрипел он. Голос был низкий, старческий, с сипом, слова тянул, как тёплый деготь. — Откедова взялася, одна-то, без роду?

— Что?.. — Кира невольно отступила на шаг, трава хлюпнула под ногой. — Что вы сказали?

— Говорю, откудова ты, — старик жевал слова, медленно, будто они ему не подчинялись. — Лес-то не прощает, коли без молитвы вошла…

— Подождите… — голос её сбился, горло саднило от страха и сырости. — Я… я просто… заблудилась. Мне… мне в город надо.

Старик ещё раз перекрестился, будто прогонял наваждение, глаза его оставались прищуренными, недоверчивыми.

— В город, — старик повторил слово так, словно пробовал на языке что‑то совершенно чужое. — Эвон чё.

— Да, в город! — Кира шагнула ближе, не отрывая взгляда. — Вы можете… ну… вызвать кого‑то? Телефон… у вас есть телефон?

Он долго смотрел, не мигая, будто через неё, потом хрипло засмеялся, тут же закашлялся, выплюнул что‑то серое прямо в воду у борта.

— Телефон, — переспросил с невольной насмешкой. — Чудно.

— Да, телефон! — голос Киры срывался почти до крика. — Ну, мобильный, ну… вы знаете, кнопки там… связь!

— Связь, — старик снова перекрестился, уставившись на неё. — Не беса ли ищешь, девка?

Она моргнула, будто не верила в происходящее, не сразу поняв смысл.

— Что?

— Гляжу, шибко рязана ты, — старик кивнул в сторону её джинсов, пальцем обвёл ткань. — Ткани-то нет такой у нас, не носют.

— Какая, к чёрту, ткань… — Кира попятилась, голос звенел на высокой ноте. — Послушайте, вы… вы просто позовите кого-то, ладно? У вас деревня где-то рядом? Люди?

— Люди… — старик покачал головой, взгляд его потемнел. — Все люди. Да не всяк — человек.

— Что вы несёте? — она не выдержала, голос дрожал, в груди тесно, как перед слезами. — Я просто упала, я ударилась, у меня кровь идёт! Мне надо в больницу!

Он прищурился, словно пытался рассмотреть сквозь туман её лицо.

— Бальница, — повторил медленно, будто пробовал слово на слух. — Не слыхал.

Кира сделала шаг вперёд — запах ударил в лицо резкой волной, от него закружилась голова, желудок сжался в тугой комок. Тошнота подступала к самому горлу.

— Господи… вы хоть моетесь иногда? — вырвалось у неё, злость вперемешку с отчаянием.

Старик молча крестился в третий раз, бормоча что-то себе под нос, не глядя на неё, будто отводя беду.

— Не тронь, нечистая, — вдруг зарычал он, и голос его, сиплый, надтреснутый, будто чужой, разорвал неподвижный воздух. — Не подходи!

Кира отшатнулась, споткнулась о кочку, чуть не упала, но удержалась.

— Я нечистая? — смех вырвался судорожный, ломкий, переходящий в визг. — Это вы тут в болоте живёте, а я просто… я просто человек, понятно?!

Старик прищурился, сквозь ресницы пробежал блеск, будто от воды.

— Не лги, — хрипло сказал он, мотнув головой в сторону её ног. — Обувка твоя не людская. Следы за собой оставит — не смоет и дождь.

— Что вы вообще несёте?! — слова сорвались криком. — Какая обувка, какие следы?

Он не ответил. Только снова перекрестился — медленно, с замиранием, и бормотнул под нос, не отрывая взгляда:

— Господи, спаси и сохрани…

— Да хватит! — Кира сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Голос дрожал, срывался. — Послушайте, я… я потерялась! Я иду из города! Я студентка, у меня… у меня колледж, понимаете?!

Он наклонил голову, будто пытался уловить слово, которое не укладывалось в его мире.

— Колежь? — повторил, выговаривая неловко, нараспев. — Это где?

— В городе! — выкрикнула она, маша рукой, словно указывала путь, которого не было. — Там, где автобусы, люди, дома! Где дороги, магазины!

Старик склонил голову набок, губы его беззвучно повторили последнее слово:

— Магазины… — будто пробуя его, как чужой, непонятный вкус. — Не слыхал.

— Ну конечно не слыхали, — шепнула Кира, слабо, уже без силы, и опустила плечи. — Конечно…

Он шагнул ближе к берегу, лодка под ним качнулась, скрипнула — старое дерево жалобно застонало. Вода шлёпнула о борт, и с этим звуком запах усилился: гниль, мокрый мох, тухлая рыба, что-то сладкое и тягучее, словно изнутри лодки поднимался трупный дух старого времени, не желавший отпускать живых.

— Чьей будешь, девонько? — снова спросил старик, хрипло, будто сквозь воду. — Род чей?

— Никакой! — выкрикнула она, почти сорвав голос. — Я просто… я жила! В двадцать первом веке, чёрт возьми!

Старик замер. Глаза его, мутные и усталые, вдруг расширились, и в них блеснул страх.

— В каком веке? — пробормотал он, слова скрипели на зубах. — Глаголишь, как болящая…

— Я не болящая! — Кира схватилась за голову, пальцы вцепились в спутанные волосы. — Господи… я с ума схожу…

Он крестился ещё раз, длинно, с тихим бормотанием, будто шептал молитву, обращённую не к Богу, а к самой земле.

— От воды вышла, — сказал глухо. — Не иначе — залом береговой…

— Что? — Кира шагнула ближе, споткнулась о корень. — Подождите, вы сказали «вышла»? Что значит — «вышла»?

Старик попятился, крестился уже торопливо, сбивчиво, пальцы дрожали.

— Вода родит, вода берёт, — бормотал он. — Ты не из наших. Уйди, покуда не поздно.

— Да подождите! Не уходите! — Кира бросилась вперёд, но ноги моментально увязли в вязкой грязи, прилипли к берегу. — Мне нужно понять, где я!

— Не место тебе тут! — голос старика сорвался на визг, резкий, безумный. — Назад не пущает! И вперёд нельзя!

— Что? — Кира закричала, но звук вышел глухим, сорванным. — О чём вы говорите?

Он схватил весло, длинное, тёмное, вонзил в илистое дно. Лодка застонала, скрипнула, начала медленно отползать от берега, оставляя на воде рваную пену.

— Постой! — крикнула Кира, отчаянно. — Не уходите!

Старик не ответил. Только поднял руку и перекрестился в последний раз — медленно, тяжело, как будто закрывал что-то за собой. Каждое слово его молитвы тянулось, ломалось на воздухе, будто это был не крест, а печать.

Лодка разворачивалась медленно, будто сама не хотела уходить. Туман сгущался, лез под воду, заволакивал борта, и вскоре от старика остался только силуэт, потом — тень, потом — запах: деготь, гниль, рыба, сырость, всё вместе, мертвенно и липко.

Кира стояла на краю берега, покачиваясь, сжала руки в кулаки, чтобы не упасть. Воздух резал грудь. Дышала прерывисто, рвотно, словно задыхалась от мира, который перестал быть её.

«Нет. Нет, это не может быть. Это всё… просто… неправильно».

Но когда ветер, холодный, болотный, донёс последнее эхо его молитвенного шепота, она поняла — больше не знала, где граница сна, какой век вокруг, и есть ли вообще дорога обратно.

Она шла долго — времени не существовало, только утомлённая плоть да вязкая земля под ногами, сменявшаяся то твёрдой глиной, то топью, то мягкой подушкой мха. Иногда казалось, что все шаги повторяются, что она уже видела этот обломанный сук, этот тёмный, оплывший пень. Страх уступал место усталости, мысли путались в голове, как пряди травы под сапогом.