Страница 32

— Я не боюсь, — глухо сказала она, и губы задрожали.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни тепла, ни одобрения.

— Не боишься… — повторил с кривой ухмылкой. — Все так говорят. А потом бегут, оря, когда пламя лизнёт подол.

Кира уронила голову, плечи опали, но шаг назад не сделала.

— Коваль-батюшка, — выдохнула она едва слышно, — без этого я не смогу лечить… Люди умирают. Каждый день.

— Умирают, — просто кивнул он, словно подтверждая что-то давно известное. — Так им и положено. Так устроено.

— Нет, — твёрдо сказала Кира. — Так нельзя.

Он взял тяжёлый молот, медленно опёрся на рукоять, будто старик на посох — все движения его были спокойные, неторопливые, но в каждом угадывалась сила, которую нельзя повернуть вспять.

— Смотри, — сказал он, чуть кивнув на горн, — вот горн. Вот угли. Видишь?

— Вижу, — кивнула Кира.

— Это живое. Он ест воздух, дышит, жрёт металл… Если ты сунешь руку — обожжёт. Если я — слушается. А ты хочешь, чтоб я дал тебе его кусок. Чтоб ты делала с ним, что вздумается. А потом, когда огонь восстанет против тебя, кто виноват будет?

— Я, — сказала Кира, не отводя взгляда.

Он ухмыльнулся снова, но глаза у него были холодные, как сталь после воды.

— Не ты, — глухо сказал он, — я. Потому что я дал. А давший — отвечает.

Кира опустила руки, пальцы едва сжались, будто остыла даже кожа.

— Тогда я сделаю сама, — прошептала она, и слова потонули в шуме горна.

Он рассмеялся — громко, тяжело, будто стукнул молотом по пустой бочке.

— Сама? — повторил с усмешкой. — Ты и уголь-то толком разжечь не умеешь. Пальцы обожжёшь, как цыплёнок.

— Всё равно попробую, — ответила она, едва слышно.

Он шагнул ближе, навис над ней всем своим ростом, и от жара, пота и железа стало тесно, будто стены сдвинулись.

— А ты смелая, — сказал он, долго не отводя взгляда. — Глупая, но смелая.

— Мне всё равно, — бросила Кира, — если не попробую — они умрут.

Он замолчал, потёр ладонью шею. Голос стал вдруг глухим, будто из-под земли.

— Может, и умрут… Зато без твоего колдовства.

Он резко швырнул смятую бересту в угол, бумага прошуршала по глиняному полу.

— Убирайся, — сказал он, голос стал жёстким. — Пока сам не сковал тебе оковы.

Кира стояла секунду, глядя в пол, потом медленно кивнула.

— Спасибо, — выдохнула она.

— За что? — в голосе не было ни удивления, ни злобы.

— За ответ.

— Уходи, — повторил он, отворачиваясь к горну.

Она вышла, не оглядываясь. Дверь за её спиной скрипнула, осела, и сразу же вновь загудел, затрещал огонь, будто ничего не изменилось.

Снаружи пахло снегом — остро, как железо в зубах, и воздух резал щёки ледяным, пронзительным лезвием после чёрствого жара кузни.

Кира задержалась на пороге, вытерла лоб тыльной стороной ладони. Пальцы всё ещё дрожали, но уже не от страха, а от злого, тупого упрямства.

«Он прав, — подумала она, стоя между горячим мраком кузни и звёздным холодом двора, — но без огня мне не выжить».

Она подняла глаза на тонкую, чёрную струю дыма, что тянулась из трубы, и, сжав кулаки, прошептала:

— Тогда я возьму его сама.

Кира сидела у печи, в сгущённой темноте, где уже почти не жило тепло. Угли догорали, красный свет крутился на ладонях, освещая тонкие, исцарапанные пальцы, в тени которых угадывалось усталое упорство. Она медленно, чтобы не хрустнула доска, достала из-за кирпича тайник — завернутый в тряпицу свёрток. Серебряная цепочка блеснула, едва уловимым светом скользнула по коже. На крохотном кулоне-сердце была выбита надпись — тусклая, почти невидимая.