Страница 35

— Я тебя предупреждала, — сказала Велена, не приближаясь, только смотря из-под лба. — Здесь не место таким, как ты.

— Таких, как я… — переспросила Кира, в голосе стылая усталость. — Которые лечат?

— Которые лезут, куда не звали, — резко, почти с нажимом бросила старая, словно проклинала.

Повернулась, не оглядываясь, пошла к своей избе, шаркая тяжёлыми ногами по утрамбованному снегу. За ней тащилась длинная тень, растворяясь в сизом дыму.

Кира осталась посреди улицы — одинокая, как деревянный столб на краю деревни. Дым заволакивал всё: дома, небо, даже звук. Собаки на окраине вдруг завыли, протяжно и глухо, будто подхватили чужую беду и теперь выли за всех, кто не может закричать.

Кира медленно пошла к дому, снег скрипел под сапогами, словно напоминая о каждом шаге, каждом слове, каждом взгляде.

«Теперь я и правда одна», — пронеслось в голове, и эта мысль была горькой, как ржавый нож.

Но вдруг в памяти прозвучало другое — твёрдое, как стежок по новой ткани:

«Пока не умерли — буду лечить».

И она крепче сжала корзину, ускорила шаг, чувствуя, как тепло серебряной иглы в кармане напоминает: даже одна — не значит сломлена.

Дождь лил стеной, не разбирая ни времени, ни жалости: огромные, тяжёлые капли барабанили по крыше, стекали по стенам, ползли по щекам, как слёзы, которых уже не осталось. Кира только открыла дверь, как увидела — прямо под ливнем, не заботясь ни о плаще, ни о холоде, стоит Велена. Вода текла по седым спутанным волосам, по лицу, оставляя чёрные полосы на впалых щеках. Старая стояла на коленях, в грязи, не замечая ни холода, ни боли.

— Встаньте, — сказала Кира тихо, но та будто не слышала, осталась в грязи, сгорбившись, как в молитве.

— Спаси, — выдохнула старая, и голос её был сиплый, сломанный, словно ливень отнял у неё все слова. — Спаси внука.

— Кто? — Кира наклонилась, всматриваясь в лицо, в котором уже не было ничего, кроме страха.

— Добрыня… мой, — прохрипела Велена, закашлялась так, что согнулась, будто ударили в грудь. — Всё отдам. Всё, что хочешь… Только иди…

Кира стояла, не зная, что сказать. В груди сжалось что-то холодное и тяжёлое.

— Он… сильно? — спросила она, уже зная ответ.

— Кость наружу… Гной… Жар… Не дышит почти… Я — всё делала, всё… а он…

— Встаньте, — повторила Кира. — Покажите дорогу.

Они шли через деревню молча. Грязь липла к подолу, дождь хлестал по спине, сбивал дыхание — казалось, сам воздух превращается в воду. Дверь в избе Велены скрипнула, внутри было душно, словно сюда впустили само пекло, и сырость смешалась с горечью полыни, с запахом гнили, с чем-то прелым, тяжёлым.

На лавке лежал мальчишка — неподвижный, с мраморно-белой кожей, губы посерели, дыхание прерывистое и слабое. Из распухшей руки торчала белая кость, вокруг — мазь, намазанная как попало, вперемешку с навозом и кровью. В комнате было так тихо, что слышно, как стучит дождь за окном и капает с Веленыной юбки прямо на пол.

— Не трогай, — тут же выкрикнула Велена, вскидывая худые руки, словно могла защитить мальчика одним лишь страхом. — Не трогай, ещё хуже сделаешь!

— Уйдите от стола, — спокойно сказала Кира, и голос у неё был твёрдый, как раскалённое железо. — Мне нужно место.

— Что ты делаешь? — зашипела старая, заметив, как Кира достала из сумки маленький котелок. — Не кипяти! Убьёшь воду!

— Она грязная, — твёрдо ответила Кира, уже наливая воду. — Без кипятка умрёт.

— Бог даст, — прошептала Велена, её губы дрожали, а взгляд метался между мальчиком и Кирой.

— Бог тут ни при чём, — отрезала Кира, и в глазах её была решимость, от которой у старухи перехватило дыхание.

Велена схватила Киру за рукав с такой силой, будто в последний раз цеплялась за живое.

— Не смей! Это святотатство! — голос её был сломан, в нём трещали и злость, и страх.

— Если не дашь — он умрёт у тебя на глазах, — жёстко сказала Кира, не отводя взгляда.

На секунду комната замерла. Даже дождь, казалось, стих, чтобы услышать, что будет дальше. Мальчишка на лавке застонал — жалобно, тихо, но этот звук разбил тишину, как треснувший глиняный кувшин.