Страница 36

— Нужна чистая тряпка, — сказала Кира, не отрывая взгляда от мальчишки.

— У меня нет чистой… — выдохнула Велена, растерянно оглядываясь, будто везде искала ответ.

— Тогда снимите рубаху, — твёрдо сказала Кира.

— Что? — старая даже отступила на шаг, будто не расслышала.

— Снимите. Сейчас, — голос у Киры не дрогнул, ни на миг.

Велена моргнула, и в этот миг в глазах мелькнул страх — тот, что всегда прячется за упрямством. Потом, тяжело дыша, дрожащими руками потянула за ворот, стянула рубаху, отдавая её, как последнее.

— Ты ведь ведьма, — прошептала она, голос почти исчез.

— Может, — коротко сказала Кира. — Но твой внук жить будет.

Она затянула повязку на руке мальчишки, потом вытащила свою серебряную иглу. Луч от лампы скользнул по металлу, и Велена вздрогнула.

— Что это? — голос её был почти детским.

— Игла, — спокойно сказала Кира.

— Серебро… Серебром нельзя! Оно душу притягивает! — в отчаянии выкрикнула Велена.

— Оно убивает заразу, — жёстко бросила Кира, заправляя нить.

— Ты уже убила! — сорвалась та на визг. — Всё живое убила — в воде, в руке, в доме!

Кира не слушала. Руки дрожали, но двигались точно: она ловко провела иглу сквозь края раны, сшивая плоть, будто всю жизнь только это и делала. В комнате, пропитанной дождём, потом и страхом, всё стихло, остался только негромкий шелест серебра, скользящего по живой, но изломанной жизни.

— Подержите лампу, — спокойно сказала Кира, чувствуя, как слабеют пальцы.

— Я не буду смотреть, — выдавила Велена, отступая к стене, глаза её были огромны и пусты.

— Тогда молчите, — твёрдо бросила Кира, больше не глядя в её сторону.

За каждым проколом иглы — крик, сдавленный, почти звериный. Каждый узел — как хрип Велены, что стояла, прижав ладони к груди, будто молилась, но слов не находила. В избе клубился запах крови, тяжёлого дыма, горькой полыни. Всё было вперемешку: страх, надежда, ужас и усталость.

Когда Кира закончила, руки свело судорогой — так крепко она держала иглу, так долго не позволяла себе дрожать. Она вытерла со лба пот, склонилась над швом: получился ровный, чистый, как в учебнике.

— Всё, — выдохнула она, убирая иглу, — теперь только ждать.

Велена стояла у стены, прижимая дрожащие ладони к груди, словно оберегая сердце от удара.

— Что ты с ним сделала? — прошептала она.

— Зашила, — ответила Кира, устало, голос чуть треснул.

— Душу пришила… — шептала старая, — или вынула…

Кира подняла глаза, в которых отражался весь этот долгий, тяжёлый вечер.

— Вы хотите знать правду? — спросила она, очень тихо. — Я просто остановила кровь.

— Лжёшь. Это не кровь, это жизнь, — в голосе Велены дрожала ненависть, обида и почти признание.

— Пусть будет жизнь, — сказала Кира, — я её остановила, а потом пустила дальше.

Они замерли, глядя друг на друга через всю эту ночь, как через пропасть. И вдруг мальчишка на лавке зашевелился, дыхание стало чаще, губы дрогнули.

— Добрыня… — шепнула Велена, бросившись к нему, — слышишь, милый?..

Он приоткрыл глаза. Они были мутные, тусклые, но живые, тёплые — как вода, что только-только не замёрзла.

— Бабка…

— Тише, дитя, тише… — Велена опустилась рядом, слёзы текли по щекам, слова рвались без звука. — Тихо, мой ты… живой…

Она повернулась к Кире. Лицо у неё было перекошено, растеряно: в этом взгляде были и страх, и благодарность, и что-то невыносимо человеческое, что всегда приходит только после настоящей беды.

— Что ты… сделала… — голос у Велены дрожал, будто в нём застряли сразу и страх, и надежда.

— Жить будет, — просто сказала Кира, не опуская взгляда, не оправдываясь.

Велена долго смотрела на неё, морщинистое лицо стянуто болью, растерянностью, чем-то почти детским. Потом вдруг осела прямо в солому, так что шуршание травы заглушило остатки слов.

— Учись, чужачка, — выдохнула она, тяжело дыша. — Или сгинешь.

— Я и так учусь, — тихо ответила Кира, опуская серебряную иглу в котелок с кипятком.

— И я буду, — сказала старая после долгой паузы, не вставая с пола. — Потому что смерть — сильнее нас обеих.

Кира кивнула, взглянула в сторону Добрыни: мальчишка дышал чуть слышно, но ровно, веки дрожали, будто он слышал их.

— Тогда не мешай мне больше, — сказала Кира, глядя на Велену через всю эту ночь.

— Не мешать не выйдет, — чуть криво усмехнулась та, — люди не простят.

— Я не ради них, — бросила Кира, устало, но твёрдо.

— Знаю, — вздохнула Велена, — потому и живёшь пока.

Они обе замолчали. В избе слышалось только редкое дыхание Добрыни, слабое, но живое, как весенний ветер после долгой зимы.

Снаружи дождь стихал, но с крыши всё ещё стекали тяжёлые, одинокие капли — будто кто-то невидимый плакал за стеной, прощаясь с чем-то важным и прежним.

Луна висела низко, словно зацепилась за верхушки деревьев, разливая холодный свет по снегу. Ветки скрипели, будто ворчали от старости, снег шуршал под ногами, прилипал к сапогам, и каждый шаг отзывался в тишине леса. Велена шла впереди, хромала, но шаг у неё был упрямый, с тем мрачным достоинством, которое бывает у людей, привыкших спорить с болью.

Кира следовала за ней, обеими руками сжимая глиняный горшок, на котором отпечатались пальцы, и кусок ткани — старую, потёртую, но чистую.

— Не отставай, — бросила Велена через плечо, не останавливаясь. — Тут место, где духи слушают. Кто сзади плетётся — того не слышат.

— Мне не духи нужны, — буркнула Кира, оглядываясь по сторонам. — Мне нужен корень.

— Корень тоже слушает. Не каждый даст себя взять, — отозвалась старая, ни на миг не сбавляя шаг.

Кира закатила глаза, но промолчала, боясь вспугнуть тишину.

— Вот, — вдруг остановилась Велена, ткнула костлявым пальцем в сторону заросшего склона. — Здесь змеиный растёт. Под камнем, видишь?

— Это чистотел, — сказала Кира, присев на корточки, всматриваясь в узор корней. — Не то.

— Я говорю — змеиный. А ты всё своим — чистотел… Слово чужое, как и ты.

— Это одно и то же, — упрямо ответила Кира, аккуратно раздвигая снег у корня.

— Не одно, — отрезала Велена, — этот — от сглаза, а твой — от чего?

— От воспаления, — спокойно сказала Кира.

— Ну вот, — устало вздохнула старая, — опять ты за своё. Всё у тебя воспаление, да грязь, да руки мыть. А без слова трава мертва.

Кира достала нож, медленно, почти с уважением поддела корень, вытянула его из земли, смахнула с него снег и землю, аккуратно уложила в горшок. Луна блестела на лезвии, и вся эта сцена была похожа на что-то древнее, между сном и явью.

— Вот он. Сухой, — Кира подняла корень, встряхнула землю. — Его варить нужно.

— Не кипятить! — сразу резко перебила Велена, будто от одного слова её скрутило. — Вода умрёт.

— Не умрёт, — устало выдохнула Кира, не споря уже, а просто говоря то, что знала наизусть. — Просто закипит. Так нужно.

— А я говорю — нельзя. Если варишь — дух уходит, — не унималась старая, будто сама спорила не с Кирой, а с памятью.

— Зато микробы уходят, — коротко бросила Кира, перекладывая корень в горшок.

— Кто? — переспросила Велена, подозрительно щурясь.