Страница 39

— Я не вещь, — тихо бросила она, голос стал колючим.

— Да кто ж спорит, — развёл руками Радко, поднимая тушу, — только мир так устроен.

— Нет, — едва слышно ответила Кира, — мир просто привык.

Он вздохнул, долго глядя на неё, потом, не говоря больше ни слова, забрал тушу и пошёл в дом.

Кира осталась на пороге, слушая, как скрипит дверь, как хлопают крылья в хлеву, как доносится тихий говор женщин за плетнём. Запах крови, дым и сырость сгустились у её лица, будто невидимая рука выстелила ловушку изнутри — и только ждали, когда она сама ступит внутрь, чтобы уже не выйти прежней.

У колодца было пусто — ни души, ни тени. Только цепь протяжно скрипела на ветру, когда Кира тянула ледяное ведро. Воздух резал горло, был густой, как уксус — от мороза, от дыма, от самой этой зимней тишины. Сруб весь в корке льда, пальцы прилипают к дереву, больно, но она не отпускала.

Наклонилась за ведром — и шаги: тяжёлые, спокойные, как будто за спиной идёт не человек, а зима сама по себе.

— Рано встала, — сказал голос за спиной, знакомый, грубоватый.

Она обернулась. Ждан стоял у самого края, в тулупе, с белым паром изо рта, улыбался.

— Воды набрать, — коротко бросила она, будто отбивалась.

— Сам вижу, — усмехнулся он, — дай, помогу.

— Не надо, — сказала быстро.

— Да брось, — он наклонился, потянулся к верёвке, — руки у тебя тонкие, сорвёшь.

— Я справлюсь, — упрямо сказала Кира, пытаясь перехватить ведро, но он всё равно взял верёвку, рука его скользнула по её запястью, горячая, жёсткая.

— Осторожно, — резко сказала она, отдёргивая руку, но не получилось — он держал крепко.

— Что, боишься? — усмехнулся Ждан, не отпуская. — Или я горячий, как железо?

— Просто не трогай, — выдохнула она, не поднимая взгляда.

Он не убрал руки, только держал ведро и смотрел на неё пристально, медленно.

— Люди говорят, ты от рук отвыкла, — сказал тихо. — Всё лечишь, всё одна. Не женское это.

— Я не для тебя работаю, — сказала Кира, крепко держа ведро.

— А для кого? Для старого Радко? Для тех баб, что за спиной плюются?

— Для живых, — глухо бросила она.

— Для живых, — повторил он, усмехаясь, — так живи. С мужиком.

Кира опустила глаза, чувствуя, как он не отпускает — будто держит не руку, а то единственное, за что ещё можно уцепиться в этом мире.

— Отпусти верёвку, — сказала Кира, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ведро тяжёлое.

— Я держу, — ответил Ждан, не отводя взгляда. — Видишь, не роняю.

— Я сказала — отпусти.

— Командовать привыкла? — он прищурился, угол рта дёрнулся. — Забавно. Никто тут не привык, чтоб баба приказы давала.

— Я не баба, я...

— Чужая, — перебил он, усмехнувшись. — Знаю. Все уже шепчут. Думаешь, я не слышу?

Кира выдохнула, холодом в грудь, как будто из неё выпустили воздух вместе с терпением.

— Отпусти, — повторила, тише, но твёрже.

— Зачем ты упираешься? — спросил он спокойно, как будто действительно хотел понять. — Что тебе со мной не так? Я плохой? Пьющий? Нет. Деревня за мной, земля за мной. Тебе ж — тепло, еда. Чего тебе надо?

— Не надо, — сказала Кира, не поднимая головы.

— Так не бывает, — сказал он после короткой паузы. — Всегда что-то надо.

— Мне — нет, — ответила она, и в этом «нет» было всё: холод, усталость, страх.

Ждан посмотрел секунду — долго, с каким-то странным блеском в глазах, будто решался не он, а сама зима.

Потом резко дёрнул верёвку.

Ведро качнулось, звякнуло о край, сорвалось и рухнуло вниз.

Плеск — глухой, ледяной, будто треснуло стекло. Вода вспыхнула отблеском луны и затихла.

Они оба молчали. Только цепь, покачиваясь, звенела в темноте, словно смеялась над тем, что всё уже решено.

— Вот, — сказал Ждан, склонившись к колодцу, — уронила.

— Это ты! — Кира вскинула голову, в голосе и злость, и обида.

— Ты не держала, — спокойно отозвался он, будто спорил о пустяках.

— Я держала! — бросила она.

— Слабо держала, — повторил он тихо, глядя ей в глаза. — А жить слабо нельзя.

Кира стояла, не шевелясь, холод пробирался под одежду, скользил по спине. С досок колодца капала вода, тонкая, звонкая, как чужой смех.

— Возьми своё ведро и иди, — сказала она, голос стал низким, хриплым.

— Моё ведро, — усмехнулся Ждан, — и твоя гордость. Оба на дне теперь.

— Ждан, — Кира почти прошептала, и голос дрогнул, — не приходи больше.

— Что?

— Не приходи. Не носи ничего. Не трогай.

Он коротко засмеялся — не весело, а зло.

— Ты думаешь, я тебя боюсь? Или обижусь?

— Думаю, ты не поймёшь, — сказала Кира, не глядя в его сторону.

— А ты попробуй объясни, — бросил он. — Почему нет?

— Потому что не хочу.

— Нехотенье лечится, — сказал он, и голос стал мягким, почти ласковым. — Привыкнешь.

— Я не привыкну.

— Все привыкают.

— Я не все, — твёрдо ответила она.

Он смотрел на неё долго, в упор, не мигая. В воздухе висел их пар, белый, как призрак, между двумя чужими, которые не могли ни приблизиться, ни разбежаться.

— Ты не поняла, — сказал он наконец, негромко, но так, что слова будто легли на грудь тяжёлым камнем. — Это не просьба.

Кира ощутила, как в груди похолодело сильнее, чем от ветра, будто воздух вокруг стал ледяным, вязким.

— Это угроза? — спросила она, едва слышно.

— Это жизнь, — ответил Ждан, не сводя глаз. — Тут по-другому не бывает.

— Уходи, — сказала Кира.

Он шагнул ближе, так что между ними осталось всего дыхание.

— Не гони. Мороз, видишь, — сказал он, тихо, но не прося, а утверждая.

— Уходи, — повторила она, и в этот раз голос был ровный, почти спокойный.

— А если нет? — спросил он, глядя сверху вниз, как будто проверял, сколько в ней храбрости.

— Тогда крикну.

— Крикни, — усмехнулся он. — Никто не выйдет.

Кира смотрела прямо, не мигая. В глазах не было страха — только упрямое, тёмное «нет».

— Всё равно уйди, — сказала она.

Он стоял ещё секунду — молча, вцепившись взглядом, как в последнюю нитку. Потом вдруг кивнул, будто сам себе.

— Ладно. Пусть пока будет так, — произнёс негромко.

И пошёл прочь, не торопясь, оставляя на снегу глубокие следы, будто слова, которые не сотрёт ветер. Снег под сапогами скрипел медленно, тяжело, как будто он шёл не от неё, а к чему-то неизбежному.

Кира стояла у колодца. Ветер рвал подол, пальцы сводило от холода, но она не двигалась. Глянула вниз — туда, где вода уже схватилась коркой льда.

На поверхности блестела тонкая, прозрачная плёнка, как стекло. В ней отражалось небо, и её собственное лицо — бледное, чужое, неподвижное.

«Всё», — подумала она. — «Теперь — всё».

И ледяной воздух будто согласился с ней — тихим треском по краю колодца.

В избе старосты было душно — воздух густой, как топлёный мёд: пахло воском, прелым мехом, человеческим потом. По стенам струился тёплый, почти сладкий запах старости и власти. Кира стояла у двери, не снимая платка, сжимала руками край, чтобы не видно было дрожи. Лучина трещала в углу, капли жира падали на утоптанный пол.