Страница 44

У крайней избы, прямо возле печной трубы, на лавке сидела старуха, вся кутаясь в серый платок. Рядом парили лепёшки на углях — запах ржаной муки, дыма, чего-то тёплого и живого пробивался сквозь холод. Кира уже собиралась пройти, как обычно, но старуха вдруг подняла глаза, тёмные, цепкие.

— Эй, подожди, — сказала она негромко.

Кира остановилась, подняла брови:

— Чего?

— Подожди же, — повторила старуха, медленно поднимаясь с лавки. Она ворчала, кряхтя, подошла ближе, вытерла руки о замызганный подол и сунула Кире в ладонь горячую лепёшку, чуть обожгла пальцы.

— Держи.

— Зачем? — Кира удивилась, но не убрала руку.

— За камень, — коротко ответила старуха, будто и объяснять нечего.

— Я… не брала, — пролепетала Кира, опуская глаза.

— И не берёшь, — усмехнулась старуха, — дарю. Просто так.

Кира сжала лепёшку в руке, она была тяжёлая, горячая, пахла ржаной коркой, дымом, домом. В груди что‑то защемило, как всегда, когда вдруг становилось немного легче.

— Спасибо, — тихо вымолвила она, с трудом поднимая взгляд.

— Да не тебе спасибо, — махнула старуха рукой, — а за дело. Камень ведь подвинулся — теперь дом новый ставить будут. А без тебя, может, так и валялся бы там, под снегом.

— Ну… мужики сделали, — смущённо пробормотала Кира, не зная, куда девать руки.

— Мужики сделали, — передразнила старуха, усмехнувшись, с такой хитринкой, как умеют только очень старые люди. — Мужики сделали, потому что ты показала, как. Не скромничай, чужачка, не идёт тебе это.

Кира улыбнулась одним уголком губ — чуть, чтобы не заметили, но тепло и по‑настоящему.

— Я просто знала, как легче, — прошептала Кира, чуть сжав в руке лепёшку.

— Вот именно. Легче, — старуха прищурилась, взглянула вдаль, туда, где за деревней стояли тёмные леса и корявые изгороди. — Может, и нам когда полегче будет… хоть чуть‑чуть.

— Не знаю, — ответила Кира почти неслышно, не смея поверить, что такое возможно.

— Знаешь, — твёрдо отрезала старуха, будто спорить с ней — бесполезно. — Умная, значит, знаешь. Дура не узнает.

Где‑то сзади, в проёме двери, зазвенел голос:

— Марфа! Дай ещё одну лепёшку!

— Щас! — отозвалась старуха, кивая, будто разговор уже окончен. Потом повернулась к Кире, добавила с неожиданной теплотой: — Иди уж. Остынет твоя лепёшка.

— Спасибо, — повторила Кира, не зная, что ещё сказать, и двинулась дальше.

— Да иди‑иди, чужая, — донеслось ей вслед, но голос у старухи был уже не тот — мягкий, будто прощался не с чужой, а со своей. — Не чужая уж, наверное.

Кира шла, держа лепёшку в рукавице, тепло медленно расходилось по ладони, будто грело не только руку, но и что‑то внутри, осторожно, несмело.

У забора, где снег был сбит в кашу, толпились дети — грязные, в рваных кафтанах, со следами корки хлеба у рта. Не разбежались, только уставились, как на зверя в ярмарочном загоне. Один, поменьше, шепнул другому, заглядывая Кире в глаза:

— Это та, что коню шею зашила?

— Лошади, — поправил второй, поглядывая украдкой.

— Всё одно, — пожал плечами малыш.

— Мамка сказала — умная она, — вмешалась девчонка с худым лицом и светлыми ресницами.