Страница 66

Владимир поднял глаза, встретился взглядом с Кирой. В этом взгляде было что-то настороженное, тяжёлое — долгий, пристальный интерес.

— Кто тебя учил? — спросил он, не отводя взгляда.

— Никто из ваших, — ответила Кира, не моргнув.

— Из наших и не смог бы, — буркнул он, уголки губ дёрнулись, но не в усмешке.

Долго смотрел на неё, будто пытался понять — кто перед ним, человек или что-то другое, то ли враг, то ли спасение.

Потом резко повернулся к греку:

— Уйди.

— Господин… — попытался возразить тот.

— Уйди, — повторил Владимир, и голос его был такой, что не ослушаться стало невозможно. — Вон.

Грек, прижимая к груди чашу, пятясь, отошёл к двери, шепча молитву — о богохульстве, о проклятии, об их общей беде. Но никто не слушал.

— Всё, — сказала Кира, вытирая руки о тряпицу, пальцы дрожали от усталости и напряжения. — Гной больше не идёт.

— Покажи, — коротко приказал Владимир.

Она аккуратно отступила, стараясь не касаться его ног, — хотела, чтобы между ними оставалась хоть какая‑то дистанция. Он поднял руку, внимательно разглядел перевязку: ровно, туго, прямо по суставу. Осторожно шевельнул пальцами, лицо чуть дёрнулось, будто проверял чужую работу.

— Не болит? — спросила она, тихо, не глядя в глаза.

— Терпимо, — ответил он, в голосе больше силы, чем минуту назад.

Грек стоял чуть в стороне, губы тонкие, стиснуты, по вискам вздулись синие жилы.

— Это не врачевание, — прохрипел он, с трудом сдерживая себя. — Это бесовское вмешательство.

— Главное, что жив, — бросил один из дружинников, скосив взгляд на Владимира. — И рука цела.

— Жив… пока, — огрызнулся грек. — Но дух зла не спит. Всё это выйдет боком, увидите…

— Замолчи, — спокойно сказал Владимир, не повышая голоса. — Сказано: пусть лечит — значит, лечит.

Грек сжал свиток так, что побелели костяшки пальцев. Лицо стало серым, губы сжались в нитку.

— Твоему роду не к добру, — выдохнул он. — Женщина с нечистой рукой — знак беды.

— А ты у нас что, знак счастья? — фыркнул дружинник, не скрывая злости. — Неделю лечил — толку не было.

— Я служу по науке, — вдруг повысил голос грек, захрипел. — По науке святой и древней!

— Древней, да тухлой, — пробормотал второй дружинник.

Малуша, не мигая, шагнула ближе, уставилась на грека холодно, жёстко.

— Замолчи, лекарь, — отрезала она. — Тут решает княжич, а не твои бумажки.

Он резко обернулся к ней, глаза налились злостью:

— Ты не знаешь, что творишь. Сеешь зло. Женщина не может лечить кровь. Это против небесного закона.

Кира молчала, стояла чуть в стороне, чувствуя, как усталость пробирает до костей. Владимир всё ещё смотрел на неё, будто что-то решал внутри себя — долго, пристально, так, словно впервые видел перед собой человека, а не пленницу.

— Повернись, — сказал Владимир тихо, чуть приглушённо, будто что‑то пробовал в этом тоне.

Кира не сразу поняла, что он требует, замерла, глядя на него.

— Что? — переспросила, осторожно.

— Я сказал — повернись, — повторил он, всё так же без резких движений, но с той силой, что не оставляла выбора.

Она медленно повернулась боком, чувствуя, как взгляд его скользит по плечу, шее, руке — не как по женщине, а как по инструменту, по новой вещи, которую только что попробовали на прочность.

Он смотрел долго, в комнате будто исчез воздух. Ни слова, ни вздоха, только глаза — светлые, уставшие, впитывающие каждую деталь, будто в них была спрятана какая‑то особая память.

— Всё, — сказал наконец, хрипло, отступая. — Можешь идти.

Она кивнула, но не сделала ни шага — стояла, вжимая ладони в тряпку.

— А если… если воспалится снова? — спросила, стараясь говорить ровно.

— Придёшь, — коротко ответил он. — Без зова.

— Поняла, — сказала она, почти шёпотом.