Страница 77

— Воняет, как от трупа, — третья закрыла рот рукавом. — Господи, вынеси это хоть!

Кира не двинулась.

— Я сказала, вынеси, — повторила первая.

— Это вы положили, — тихо сказала Кира.

— Мы? — старшая рассмеялась. — Да чтоб я такое руками трогала? У тебя своих крыс — тьма.

— Врёшь, — вырвалось у Киры.

Смех оборвался.

— Что сказала?

— Врёшь.

— Слышь, ведьма, — произнесла старшая уже без смеха. — Я тебе язык-то отрежу, если ещё раз слово поперёк скажешь.

— Отрежь, — сказала Кира. — Всё равно не поверите.

— Слышь, а смелая, — хмыкнула младшая. — С мёртвыми спит — не боится.

— Я не сплю, — ответила Кира. — Я работаю.

— Работай, работай, — буркнула первая. — Только крысу убери, пока княжич не узнал. А то скажет — ты сама её принесла, чтоб сглаз навести.

— Уберу, — сказала Кира.

— Сейчас?

— Сейчас.

Они стояли, глядя, как она взяла тряпку, обернула крысу, зажала хвост в кулак.

— Глянь, не морщится, — прошептала одна. — Смотри, будто не чувствует.

— А что ей? Ведьма, — ответила другая.

Кира вышла.

Двор был пуст — ни звука, только снег падал мягко, густо, лип к щекам, к волосам, таял и стекал за шиворот. Тёмное небо нависало низко, ночь казалась плотной, вязкой. За сараем, в тени, лежала куча сырой щепы, с морозными иглами по краям.

Кира вынесла крысу, держа её двумя пальцами за шкирку, стараясь не смотреть на личинок, которые то и дело выпадали из распоротого брюха. Положила сверху, на самую макушку кучи, подальше от стены, чтобы ветер уносил запах.

Нашла в углях живое тепло, принесла тлеющую лучину — огонь занялся сразу, быстро, словно ждал именно этого момента. Языки пламени облезали шерсть, ползли по хвосту, тот дёрнулся, будто в последний раз крыса пытается убежать, потом тело вздулось, резко треснуло, с глухим хлопком брызнула жирная копоть.

Запах был такой сладкий, густой, с примесью гнили и мёда, что даже снег, падая на лицо, не спасал — подступала тошнота, хотелось зажать нос ладонью, уйти подальше. Кира стояла, не двигаясь, смотрела, как огонь слизывает последнюю шерсть, пока даже клочья её старой рубахи не исчезли в красных углях.

Только когда всё превратилось в чёрный комок, она отвернулась и ушла в темноту, не оглядываясь, будто и самой хотелось стереть память об этом запахе, о чужой злобе, о себе, которая осталась здесь — между дымом и снегом.

— Что делаешь?

Голос был хриплый, мужской, один из стражников.

— Сжигаю.

— Что это?

— Крыса.

— А зачем?

— Подарок, — сказала Кира.

— Кто подарил?

— Те, кто боятся.

Он хмыкнул.

— Ты бы не шалила с этим. Скажут потом — чары какие-то.

— Пусть говорят.

— А если донесут княжичу?

— Значит, пусть.

Страж покачал головой.

— Дурная ты, — сказал он. — Надо терпеть тихо.

— Я терплю, — ответила Кира.

— Не вижу.

— Потому что вы не смотрите.

Он хотел что-то сказать, потом махнул рукой.

— Делай, что хочешь. Только пепел убери.

Кира дождалась, пока крыса сгорит, осталась только зола. Она собрала её в ладонь, тёплую, липкую.

Вернулась в каморку. На пороге стояли те же женщины.

— Что, избавилась? — спросила старшая.

— Да.

— И куда делась?

— В огонь.

— А пепел?

— Со мной.

Они переглянулись.

— Зачем? — спросила одна.

— Чтобы не вернулась, — ответила Кира.

— Смотри, чтоб и ты не вернулась, — прошептала другая.

Кира прошла мимо, не оборачиваясь. На лице щипал снег, за воротом холод, а внутри будто всё сжалось в один комок — ни злости, ни страха, только усталость, тугая, тягучая.

В каморке было тесно и сыро, воздух пропитался дымом, сладкой гарью, мёртвой шерстью. Она сняла накидку, встряхнула с волос снег, села на пол, высыпала из горсти золу — ещё тёплую, пахнущую костром. Аккуратно, не спеша, размазала её пальцем по полу, вывела кривой крест — не молитву, а просто знак, чтобы хоть как‑то отгородиться от того, что было ночью.

Потом легла, не раздеваясь, спрятала руки под голову, закрыла глаза. Долго слушала, как за стеной кто-то храпит, кто-то ворочается.

Сверху послышались осторожные шаги — лёгкие, как мыши в осенней трухе. Кто-то задержался над самой головой, потом, почти не дыша, прошептал.

— Не кричала?

— Нет.

— Значит, не человек.

А Кира лежала, слушала и думала только одно: «Теперь они будут бояться больше».

Наутро во дворе повисла та самая тишина — вязкая, тревожная, как перед бурей. Все ходили тише обычного, смотрели в сторону, будто каждый ждал, кто первый заговорит. Снег валялся кучами, вперемешку с грязью и золой, утоптанный так, что земля стала серой, тяжёлой, местами проступала старая солома. Над костром клубился сизый дым, тянулся полосой вдоль изгороди, в нём чувствовался не только обычный запах пепла, но и что‑то едва уловимое — палёная шерсть, горькая, чужая, неестественная нота.

Кира вышла из-под навеса. В руке сжимала комок серой золы, тёплой ещё, будто хотела унести с собой память о ночи или просто оставить знак. Она шла медленно, почти нарочно, чтобы никто не мог не заметить её шаги. Глаза по краям следили за ней — и те, кто скреб снег у ступеней, и та, что кормила кур, и даже мальчишка у ворот, притворяясь, что чистит сапоги.

Она остановилась возле костра, высыпала золу у самых углей, наблюдая, как она медленно слипается с пеплом, исчезает в буром снегу.

Вокруг стояла тишина, из тех, что говорят больше слов: все уже знали, что случилось, но делали вид, будто ничего не было. Кто‑то кашлянул, кто‑то потёр руки, но ни одна реплика не прозвучала. Только дым стлался по двору, тянулся в сторону ворот, словно напоминая — ночь не ушла, она осталась с ними, в каждом углу, в каждой щели.

— Гляди, идёт, — шепнула одна.

— Вон у неё в руке... что это?

— Не тронь, дурная, — прошипела старшая. — То самое, с ночи.

Кира подошла ближе к костру, раскрыла ладонь. Зола осыпалась, лёгкий пепел поднялся вверх.

— Всё чисто, — сказала тихо. — Огонь сжёг.

Никто не ответил.

— И будет жечь, — добавила она. — Если тронете снова.

— Чего ты пугаешь? — первой не выдержала та, рыжая, с ожогом на шее. — Мы ничего не делали.

— Нет? — Кира посмотрела прямо. — Тогда кто?

— Может, кот у тебя в постель залез, — сказала другая, стараясь усмехнуться.

— Крысы сами не приносят лоскут из моей рубахи, — ответила Кира.

— А ты откуда знаешь? — вмешалась старшая. — Может, и приносят. Ты ж с ними живёшь.

— С вами, — сказала Кира спокойно.

Несколько женщин вздрогнули.

— Слушай, девка, — сказала одна, пониже ростом. — Ты, может, думаешь, раз княжич тебе доброго слова сказал, то тебе всё можно?

— Я ничего не думаю.

— А ведёшь себя, будто думаешь, — та подошла ближе, но не решилась приблизиться к самому костру. — Люди тебе не враги. Зачем это всё?

— Это не я начала.

— А кто? — вспыхнула рыжая. — Мы, что ли? Мы хлеба вместе ели, ты на лавке сидела, никто слова не сказал!