Страница 8

Шкала напряжения на краю зрения поползла вверх, медленно, приятно.

[TENSION BAR: 74%]

Под ней вспыхнула пометка:

[НЕПРЕДСКАЗУЕМОСТЬ ДОСТИГНУТА.]

Крыса попытался перевести разговор в привычную плоскость, где люди спорят, торгуются, кричат, обещают и бьют. Там он хотя бы знал углы.

— Ладно. Хорошо. Чего ты хочешь? Денег у меня нет. Имена большие я не знаю. Я мелкий. Совсем мелкий. Меня самого там за человека не держат.

— Мелкие тоже бегут в нору, когда вода поднимается, — сказал Ли. — А я спрашиваю не кто ты, а где твоя нора.

Курица вдруг хлопнула крыльями.

Не сильно. Но в тесной комнате этот звук вышел громким и тупым, как удар мокрой тряпкой по лицу. Крыса вздрогнул всем телом и едва не опрокинулся вместе со стулом.

Ли даже не шевельнулся.

— Она нервничает, — сказал он.

— Почему она нервничает?!

— Может быть, не любит ложь. Может быть, голодная. Может быть, чувствует, где заканчивается свобода и начинается суп.

Крыса побледнел.

— Ты же не серьёзно сейчас про курицу.

— Ты правда хочешь, чтобы я был серьёзен?

Вопрос вышел тихим. Именно это сломало темп.

Крыса открыл рот и ничего не сказал.

Ли чуть наклонил голову к птице, будто прислушивался к ней. Это было чистым бредом. Но он делал это без тени игры, без ухмылки, без демонстрации. Просто как человек, который допускает в комнате новые правила, а собеседник может либо принять их, либо утонуть.

Курица стукнула клювом о стол ещё раз.

Ли поднял глаза на Крысу.

— Она говорит, что у тебя порт на языке.

— Что?

— Рыба, соль, мокрые доски, железо. Она чувствует это даже здесь. Я тоже. Только я умею отличать восточную линию причалов от западной. Ты — нет. Ты просто носил туда ящики.

Крыса задышал чаще.

— Я ничего не носил туда.

— Тогда почему у тебя на ботинке смола не с рынка? Почему на манжете ржавчина не от решётки, а от старых контейнеров? Почему ты вздрагиваешь на слове «порт», а на слове «склад» — нет? Почему, когда курица поворачивается влево, ты тоже смотришь влево, как на тот самый проезд между ангарами?

Крыса уставился на свой рукав, будто только сейчас увидел его. Это было не озарение. Это был провал в обороне. Он начал быстро дышать носом, и плечи у него пошли вверх-вниз мелко, как у загнанного животного.

— Я не главный, — выпалил он. — Слышишь? Не главный. Они мне просто говорили, куда занести и когда уйти.

Ли не перебивал.

Крыса посмотрел на курицу. Курица посмотрела на него. Потом снова клюнула стол.

— Не надо этой дрянью в меня тыкать, — прошептал он. — Убери её.

— Адрес.

— Я скажу.

— Не вижу.

— Да я скажу, чёрт тебя дери!

Он сорвался на крик и тут же сам испугался громкости собственного голоса. В комнате снова стало тихо, только лампа гудела сверху и курица перебирала лапами по столу, царапая дерево.

Ли сидел неподвижно.

Теперь доминировал он целиком. Не за счёт силы. За счёт того, что не отдавал Крысе ни одной привычной ступеньки: ни торга, ни злости, ни угрозы, ни утешения. Одни странные, ровные фразы и живая птица между ними.

Крыса ссутулился, подался вперёд и заговорил уже совсем другим голосом. Тонким, быстрым, сбивчивым, как бывает, когда человек понимает, что проиграл не тому типу врага, которого ждал.

— Портовая зона. Старые склады у восточной кромки. Там, где заброшенный холодильник и красный кран без стрелы. Ангар номер семь снаружи заколочен, но вход не с фасада, а через боковой проезд. Там железная дверь, раньше синяя была, сейчас вся ржавая. Код я не знаю. Я только ящики носил. Детей видел два раза. Маленьких. Их держали недолго, потом увозили. Я больше ничего не знаю. Клянусь, я больше не знаю.

Ли не сразу ответил.

Сначала протянул руку к столу. Крыса дёрнулся, ожидая удара, но ладонь взяла только курицу под грудь. Птица недовольно клохнула, когда её подняли.

— Видишь, — сказал Ли. — Когда хочешь, умеешь говорить ясно.

Крыса смотрел на него стеклянными глазами.

— Ты псих.

— Это уже повтор.

Ли встал.

Крыса остался сидеть, будто ноги под ним больше не имели отношения к побегу.