Страница 7

Крыса открыл рот, чтобы заорать.

Мир уже откатывался.

[ПЕРЕСЪЁМКА.]

Ниже, без задержки:

[ТРИГГЕР: ПРЯМЫЕ УГРОЗЫ. ОТСУТСТВИЕ МЕТАФОРИЧНОСТИ.]

Последняя строка пришла после короткой паузы и ударила сильнее остальных.

[ЦЕНА: УТРАТА ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ СВЯЗИ С ПОНЯТИЕМ «ТОВАРИЩЕСТВО / БРАТСТВО».]

Лампа мигнула назад. Щеколда щёлкнула обратно. Стул снова стоял не выдвинутым. Крыса ещё только вскидывал голову на звук открывающейся двери. Ли стоял на пороге.

Из коридора донёсся чей-то смех. Грубый, обычный, живой. Два полицейских спорили о ставках на скачках. Один сказал другому: «Ты мне должен, брат», — и слово отозвалось не теплом, не раздражением, не привычным человеческим нажимом. Ничем. Просто звуком, набором слогов, у которых когда-то, видимо, был вес.

Ли сделал шаг в комнату.

Крыса уже смотрел на него снизу вверх, испуганно и с надеждой угадать форму опасности. Дверь закрылась. Щеколда села на место. Всё было как секунду назад, но что-то внутри стало ровнее, суше, без прежнего сопротивления.

Ли выдвинул стул и сел.

Он не сразу заговорил. Сначала посмотрел на руки Крысы. На грязь под ногтями. На тонкий порез на большом пальце. На дёргающуюся жилку на шее. Потом — на стекло лампы, где кружили две мелкие мошки.

По краю зрения мягко вспыхнула серая приписка.

[РЕЖИССЁРСКАЯ ПОМЕТКА: НЕ БУДЬ ПАЛАЧОМ. БУДЬ ПЛОХОЙ ПОГОДОЙ.]

Ли перевёл взгляд на Крысу.

— В городе скоро пойдёт дождь, — сказал он спокойно.

Крыса моргнул.

— Что?

— Такой дождь, который не спрашивает, чья крыша старая. Он идёт по листовому железу, по фанере, по картону, по лицам. И больше всех его боятся люди, которые прячут товар не там, где сухо, а там, где удобно.

Крыса уставился на него так, будто рассчитывал на побои и теперь не понимал, в каком месте ему надо кричать.

— Я... не понимаю.

— Я вижу.

Ли положил ладонь на стол. Не ударил. Просто положил. Крыса всё равно дёрнулся.

— Ты похож на человека, который живёт под чужим навесом и делает вид, будто это дом. Ветер рвёт такие навесы первым. Скажи мне, где твой.

Крыса облизнул губы.

— Я грузчик.

— Нет. Грузчик носит ящики и спит спокойно. А ты сидишь так, будто тебе на колени положили чужую голову и велели не ронять. Значит, знаешь больше, чем хочешь.

Крыса замотал головой быстро, мелко.

— Слушай, начальник, я не против говорить. Я вообще человек разговорчивый. Но я не понимаю, куда ты клонишь. У тебя там дождь, ветер, навес. Я не по этой части. Я простой.

Шкала на краю зрения вспыхнула жёлтым.

[CHEMISTRY METER: 21%]

Ниже:

[TENSION BAR: НАПРЯЖЕНИЕ ЕСТЬ. СЮРРЕАЛИЗМА НЕДОСТАТОЧНО.]

Ли встал.

Крыса тут же вжал голову в плечи.

— Эй. Эй, ты куда?

Ли не ответил. Он отодвинул стул, и ножка сухо процарапала по полу. Потом повернулся к двери, откинул щеколду и вышел в коридор. Крыса проводил его взглядом, полным того самого страха, который хуже удара: страха перед тем, что сценарий вдруг сменился, а правил никто не выдал.

Во дворе участка было сыро. Бетон под ногами потемнел от старых луж и помёта. Сетка-рабица по периметру дребезжала от ветра. У стены курился окурок в пустой консервной банке. Самодельный курятник стоял в углу под навесом из ржавого железа. Пахло птицей, влажной древесиной, грязной соломой и дешёвым табаком.

Один из констеблей, тот самый с зубочисткой, сидел на ящике и курил, глядя, как куры копаются в земле, которой здесь почти не было.

— А вот это уже интересно, — сказал он, когда увидел Ли. — Лицо у тебя такое, будто ты идёшь арестовывать погоду. Что тебе надо?

Ли остановился у курятника.

Внутри копошились четыре птицы. Одна белая, облезлая. Одна почти чёрная. Одна с дурацким ломаным хвостом. И рыжая несушка, плотная, внимательная, с круглым жёлтым глазом и уверенной походкой мелкого чиновника.

По краю зрения она подсветилась тонким красным контуром.

[РЕКВИЗИТ ПОДТВЕРЖДЁН.]