Страница 146

Почти не ощущая холода, он стал медленно проваливаться в сон. Нечего ждать, незачем стараться… Еще до наступления ночи смерть явится за ним сама. Он подумал о Колле и о Мунро. А потом, как ни удивительно, о Джоне. Правда ли, что брат дезертировал, или же его убили? Грустно, что он этого никогда не узнает. Александер поднял глаза. На фоне сиреневато-фиолетового неба уже появилась луна. Казалось, земля высасывает из его тела остатки тепла.

– Изабель! – слабо прошептал он. – Почему? Я любил тебя…

И добавил после недолгого раздумья:

– Из глубины души обращаюсь к тебе, Всевышний! Услышь меня, не откажи мне в последней просьбе…

Его голос натолкнулся на неумолимую тишину морозных сумерек. Господа не было рядом, он не мог его услышать. Растворившись в ледяном воздухе январского вечера 1761 года, просьба Александера так и осталась недосказанной.

Приготовившись к худшему, он съежился на снегу. Он больше не ощущал своего тела, не чувствовал вообще ничего…

Индеец уже бежал назад, по-оленьи высоко вскидывая ноги. По удивленному выражению лица и по тому, как он махал руками, было ясно, что находка оказалась необычной.

– Там еще один «бесштанный»! – воскликнул он, указывая пальцем на место, откуда только что вернулся.

– Где? Что ты такое говоришь, Пети-Лу[206]?

– Там, в снегу, «бесштанный»! Англичанин!

Индеец повел пятерых трапперов за собой. Один из них склонился над телом, наполовину занесенным снегом, которое освещала полная луна. «Бесштанный» лежал, свернувшись клубком, словно ежик в гнезде из ваты.

– Зажги-ка факел, Лебарт! – приказал траппер, у которого был сильный иностранный акцент.

Снег вдруг приобрел оранжевый оттенок, и темнота, их окружавшая, словно бы сгустилась еще сильнее. Факел поднесли поближе к страшной находке.

– Жан, как думаешь, он еще живой? – спросил один из трапперов.

– Это было бы чудо, – отозвался его товарищ.

Толчок прикладом – и тело перекатилось на спину. Оно еще не успело окончательно застыть. Свет упал на лицо несчастного, и над поляной повисла тишина. Мужчины переглядывались, но чаще всего их взгляды обращались к тому трапперу, которого они называли Жаном.

Последний стоял белый как смерть и хватал ртом воздух.

– Быть того не может! – произнес он шепотом. – Я не верю своим глазам!

Смена времен года преображала природу, солнечный свет становился ярче и угасал, но это ни в коей мере не уменьшало муки, терзавшей душу и тело Изабель. Молодая женщина ощущала себя пленницей горя, тяготившего ее, лишавшего способности двигаться, в то время как мир вокруг менялся, не обращая ни малейшего внимания на ее состояние.

Солнечный день казался Изабель блеклым, радостная птичья трель – грустной, сорванное с ветки спелое яблоко – слишком кислым, аромат розы – слишком навязчивым. Жизнь протекала словно бы за окном с грязными стеклами, отнявшими у нее прежнюю яркость, и в природе осталось только одно время года – время печали.

Прижав ладони к животу, ставшему огромным, Изабель смежила отяжелевшие веки и откинулась на спинку диванчика. Под перезвон колокольцев сани-карета стремительно неслись по замерзшей реке. Ребенок казался ей уже очень тяжелым и ужасно ее обременял.