Страница 35

Он проснулся с внезапностью сломанного выключателя — ни плавного пробуждения, ни полусна, ни звуков. Просто мгновенный переход из темноты бессознательного в глухую реальность, как будто кто-то щёлкнул тумблером в заброшенной щитовой. Веки разлепились, не разобравшись зачем, и сразу уткнулись в потолок, знакомый до безобразия: пятна, трещины, пыльная лампа, на которой кто-то когда-то пообещал починить провод.

Одеяло, тяжёлое и несвежее, держало тепло с упорством склада — того самого, где забытые мешки с картошкой хранят тепло не для комфорта, а для выживания. Под ним было душно, чуть влажно, и тело, прогревшееся за ночь, словно сварилось в собственной усталости. Он пошевелился и сразу пожалел: холод коснулся плеча и тут же отпрянул, испуганный, как мышь при включённом свете.

Сердце работало через силу, неуверенно, с паузами и сбоями — как если бы внутри завели старенький будильник, но забыли смазать пружины. Ритм был не то чтобы тревожный, но определённо с характером: два удара, пауза, три — как если бы он договаривался с собственным телом о праве продолжать лежать.

Где-то за стеной скрипнула труба, в ответ зашумело воображение. Комната осталась прежней: всё на своих местах, всё слегка косо, всё не по плану. Воздух был серый, утра ещё не случилось, а день уже поджидал за окном.

— Тридцать восемь и три, — пробормотал он в пространство, где, по его субъективному ощущению, должен был находиться градусник, но вместо него стояла керосиновая лампа с подозрительным переливом на стекле. — Температура системы стабильна. Всё в норме. Почти.

Он медленно поднялся, будто из-под ареста, и кровать немедленно выразила протест. Скрипнула, вытянулась в недовольную ноту и напомнила голосом сельской активистки, которую прервали на середине фразы о классовом неравенстве. Этот звук вряд ли мог остаться незамеченным, даже если бы кто-то следил за ним из соседней квартиры через стену, сделанную из картона, штукатурки и энтузиазма тридцатых годов.

Под пяткой противно скользнуло — тряпка, мокрая и холодная, как рукопожатие водопроводчика. Он сам её туда положил, с умыслом и в состоянии раздражённого предвидения: «запомни, тут течёт». Запомнил. Стена, впрочем, текла без предупреждений и напоминаний, по собственной инициативе, как будто ей так было велено в техническом задании на строительство.

Гул под полом нарастал, лениво, но упорно, как если бы снизу начали разматывать длинную-длинную металлическую рулетку. Егор сперва подумал, что это желудок. Организм с утра — особенно в условиях коммунального быта — вещь непредсказуемая. Вчера он ел что-то, что называлось «гуляш», но вело себя как приглашение к спиритическому сеансу.

Однако когда гул перешёл в дрожание подоконника, а матрас под ним чуть заметно дернулся — будто вздохнул от скуки — Егор уже не мог списать всё на гастрономию. В голове оформилось понятное, хотя и тревожное заключение:

«Санитарно-техническая мысль тридцать восьмого года окончательно сошла с резьбы и начала местную войну с конструктивной логикой помещения».

Он полез под матрас, на всякий случай морально готовясь к худшему. Мысленно напомнил себе, что удивляться уже поздно. Если оттуда вылезет суслик — это будет просто ещё один эпизод, который впишется в утреннюю хронологию, не вызвав особого удивления. Ужас — да, но не удивление.

Суслика не было.

Была лампа. USB. Завёрнутая в носовой платок с вышивкой. Нити аккуратные, угол платка выглажен — видно, что кто-то когда-то вложил в это время, силы и возможно, чувства. Буквы «Л.Ф.» стояли чётко, с претензией на фамильность. Что они означали, Егор гадать не стал — подозревал, что истина здесь может быть неприятной и окончательной.

Он взял лампу, прижал к лбу — та промолчала. Приложил к батарее — короткий щелчок, будто кто-то взял на заметку его действия. Потом аккуратно вставил её в порт. Порт был выдолблен вручную — ложкой, алюминиевой, когда-то предназначенной для манной каши. Процесс был не быстрый, но глубокий: ночь, бессонница, философские вопли за стенкой, отсутствие будущего. Всё это вместе дало технический результат.

Лампа включилась.