Страница 36

Он снова опустился на кровать, и та ответила страдальческим стоном, как будто за последние полчаса пережила больше, чем за весь предыдущий век. Пружина натужно всхлипнула, что-то щёлкнуло в каркасе, и кровать затаилась, как старая актриса перед выходом на финальный монолог.

Из-под подушки он достал красную тетрадь. Обложка была поцарапана, в углу засохшее пятно — то ли чай, то ли кровь героических иллюзий. На титульной странице — жирными, не очень ровными буквами: «Найди Льва». Почерк его, без сомнений: чуть наклонный, нервный, с изломами, как будто писалось на ходу или под наблюдением.

Ниже — надпись другим почерком. Чужим. Аккуратные, почти округлые буквы, как у библиотекаря, заполняющего карточку читателя: «но только после завтрака». Никакой подписи. Ни даты, ни комментариев, ни пояснений. Только это добавление — то ли как условие, то ли как защита от поспешности.

Он посмотрел на строчку, потом ещё раз. Слова, вроде бы простые, начинали набирать вес. Это могла быть чья-то неудачная шутка. Или напоминание. Или инструкция. От него самого — только из другого цикла, другого маршрута, где завтрак ещё имел значение и Лев был чем-то большим, чем просто имя.

— Так. Без паники. Сначала — лампа. Потом — Лев. Потом — обратно в двадцать пятый. Или в санаторий. Смотря где завтрак вкуснее.

Он положил тетрадь рядом, аккуратно, почти с уважением, как кладут карту местности перед сложным походом. Страница с надписью всё ещё была открыта, алые буквы казались ярче, чем нужно было в это время суток. Они пульсировали в уголке зрения — не светились, но цеплялись за внимание.

Под полом снова пошёл гул — теперь плотный, с нажимом, как будто снизу катили нечто тяжёлое, большое и уверенное в своём маршруте. Пыль на полу вздрогнула, в окне чуть дрогнула рама. Комната дышала вместе с этим звуком: вдох — гул, выдох — вибрация.

И вдруг… тишина.

Не обычная, а такая, в которой слышен собственный пульс, и кажется, что стены стараются не дышать. Гул исчез мгновенно, без затухания, как если бы кто-то нажал рубильник — «Выкл. — Бред». Исчезло всё: дрожание, нарастающее давление под ногами, ощущение, что из-под кровати вот-вот полезет нечто, чем в учебниках называли «последствия халатности».

Тишина повисла в воздухе, чуть настороженно, как новая смена на секретном объекте.

— О, — сказал он. — Или это был таймер. Ну-ну. Прекрасно. Что там дальше по сценарию?

В этот момент снаружи, за дверью, послышался шорох — тихий, но уверенный, как будто у него был пропуск. Не стук, не шаги, не стук вежливого жильца, а именно шорох — равномерный, сухой, с лёгким скрежетом, будто кто-то тщательно натирал сапогом ковёр из стружки или пробовал на прочность доски старого коридора.

Егор замер. Даже дыхание стало не его — чужое, тонкое, сдержанное, будто кто-то в комнате решил синхронизироваться. Тишина вновь наполнилась ожиданием, звуки стали крупнее, плотнее. Сердце билось не в груди, а где-то в горле, мешая думать и при этом не давая отвести взгляд от двери.

Он поднял лампу.

Та ожила коротким, нервным щелчком, будто узнала момент и решила не отставать от атмосферы. Егор сжал её крепче. Лампа треснула — не просто хрупко, а нарочито громко, как если бы ей дали сигнал. Звук этот разрезал воздух и застрял в пространстве между ними: им, человеком, и тем, кто стоял за дверью.

— Ш-ш-ш, — шикнул он на неё. — Ты ж мне всю конспирацию ломаешь, паразитка.

Он резко сунул лампу обратно под матрас, как прячут вещдок на месте преступления, где обвиняемый — сам себе прокурор. Матрас вздохнул, как сообщник, приняв лампу без вопросов. Егор сел на край кровати, склонился, поджал плечи и закрыл глаза — не по-настоящему, но достаточно убедительно, чтобы поверил любой, кто не вчитался бы в детали.

Он сделал вид, что спит. Не спит в покое — а в измождённой, коммунальной форме сна, где тело вроде бы отдыхает, но лицо всё ещё слушает новости через стенку. Ни дыхание, ни поза не вызывали подозрений. Только ладони вспотели.