Страница 84

Егор выбрался на Арбатскую площадь, словно инвалид из миксера, — вся одежда перекошена, шаг сбит, лицо белое, как у человека, которого только что вытащили из воронки снов. Хромал, шатался, ругался себе под нос, но на этом фоне смотрелся даже удивительно органично: с утра пораньше — как раз для советского пейзажа.

Толпа вокруг стояла недвижно, как будто её только что вырезали из старой фотографии. Десятки лиц, замерших в выражении «одобряем», смотрели в никуда, не моргая, не дыша. Кто-то держал в руках газету, аккуратно свёрнутую в рулон; кто-то — корзинку с хлебом, запертую между локтем и боком; а кто-то — самого себя за пуговицу, будто пытался не дать себе раствориться. Все — одинаково мёртвые, как витрина с муляжами, у которых вот-вот сорвётся цена.

— Доброе утро, товарищи, — сипло сказал Егор, подойдя чуть ближе, чувствуя себя то ли учёным, то ли шутом. — Как настроение, как жизнь?

Толпа не ответила. В ответ только фонарь над ними мигнул — дрогнул старой лампой, и на секунду, коротким отрывистым светом, все лица повернулись к Егору. Одновременно. Как у восковых кукол, которых кто-то незаметно поставил на одну и ту же программу: смотреть, но не видеть; слушать, но не слышать.

— Ладно, — пробормотал он, стараясь выдавить хоть что-то похожее на шутку. — Демократическое собрание. Молчаливое большинство.

Он сделал ещё шаг, раздвигая эту неживую массу плечом, и вдруг увидел: под фонарём, в самом сердце этого остановленного утра, за лотком, накрытым газетой, сидит старик. Седой, худой, с глазами, которые, казалось, видели не глазами, а сразу всем черепом насквозь. Перед ним — столик, аккуратно застеленный потрёпанной газетой. Поверх неё — стопка свежих, будто только из печати, «Правд», пара значков, листовки, выцветшие открытки с Мавзолеем, где Ленина уже никто не узнаёт, и ещё несколько деталей, которые, кажется, невозможно запомнить, не находясь здесь каждое утро века подряд.

У этого старика, в отличие от остальных, был настоящий, не застёгнутый взгляд — и этот взгляд скользнул по Егору, будто что-то в нём сразу понял и одобрил.

— Газету, — прохрипел Егор, наваливаясь на край прилавка, как на спасательный круг среди морской чумы. Рука дрожала, голос срывался на шёпот, но было уже всё равно — в этом городе теперь ничего не стеснялись.

— Какую? — не поднимая головы, спросил старик. Голос у него был низкий, хрипловатый, будто скреблись по горлышку старые гвозди. — У меня есть за январь, за март и за конец света.

— Что за... — Егор моргнул, пытаясь понять, не привиделось ли ему это, — за что?

— За конец света, — старик поднял на него глаза, блеклые, чуть влажные, с бездонной усталостью и какой-то хитринкой. — Тираж ограниченный.

Егор хмыкнул, почти улыбнувшись — вдруг по-настоящему, не из отчаяния, а от абсурдного облегчения. Казалось, если уж в этом городе раздают газеты с такой датой, значит, жить тут можно — по крайней мере, до второго издания.

— Дайте за март, — сказал Егор, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Конец света у меня уже идёт по подписке.

Старик впервые поднял глаза, в которых отражался весь этот хрупкий, перемотанный проводами и сном город.

— А-а, вы из тех, кто ещё шутит, — протянул он, будто разглядывал редкий экземпляр бабочки в музее. — Значит, живой. Это редкость.

Егор взял газету, осторожно, будто боялся обжечься — бумага и правда была тёплая, с плотным запахом типографии и ещё чего-то травяного, словно газету прогнали через аптечный склад. На первой полосе крупно — «Пятилетка в четыре года!», но стоило прищуриться, как буквы начинали плыть, вытягиваться и складываться в совершенно другой лозунг: «Год — за минуту». И это почему-то казалось более честным.

— Интересный шрифт, — пробормотал Егор, пытаясь спрятать тревогу за иронией. — Психоделика Гознака.

— Не шрифт, — отозвался старик, глядя теперь прямо, без всяких оговорок. — Последствия.

— Последствия чего? — машинально уточнил Егор, но уже чувствовал, как внутри всё холодеет, будто в грудную клетку задули мартовским ветром.

— Ваших фокусов, доктор.

Егор замер, сжав газету так, что она чуть не хрустнула в руке. Всё вокруг стало гуще, плотнее, даже тени застыли.