Страница 92

Внутри остались только трое: каждый в своём углу, каждый на грани — или по ту сторону её. Запах керосина резал горло, плесень зудела в ноздрях, а над всем этим висел привкус чуда — не светлого и не радостного, а такого, которое приходит не вовремя, ломая привычный порядок и не спрашивая, кто тут вообще главный.

Город снаружи содрогался, как раненое животное — где-то трещали стены, где-то захлёбывались воями сирены, глухо бухали двери, и даже воздух будто стягивался вокруг здания, давил, не давал разойтись ни звуку, ни дыханию. Всё, что было «там», казалось, наступает: волной на бетон, эхом на стёкла, шагами на пол.

А внутри комната становилась всё меньше, уже, теснее. Стены стягивались к единственной лампе, к столу, к красным крестам на карте, к цилиндру в руке — к этим троим, которые теперь были и штабом, и операционной, и камерой хранения невысказанных желаний. Воздух внутри тянулся, как проволока — звенел, цеплял за кожу, пульсировал где-то у самых висков.

Егор вдруг понял: вот он, этот острый, невидимый момент, когда страх выгорел дотла, а время само скукожилось до одной точки. Дальше не будет привычного хода вещей — не останется ни страха, ни уверенности, ни даже привычных вопросов. Останется только шаг — один, нелепый, невозможный, без гарантий и объяснений.

И всё же, именно этот шаг что-то изменит. Не потому, что так надо, не потому что есть план, а потому что иначе они все так и останутся — просто трое, которые мечтали остаться живыми в городе, который каждый день умирает и просыпается заново.