Страница 94

Он снял фуражку — и в этот момент Егор наконец понял, отчего с самого начала в майоре Рудакове было что-то неправильное. Под дрожащим светом лампы, сквозь завесу дыма и пляску огня, его лицо... потемнело, словно по нему растёкся чернилами чужой почерк. Глаза — две пустые чёрные впадины, провалы, в которых не отражалось ничего живого. Контуры лица растянулись, кожа будто пыталась вспомнить, что значит быть человеческой, но не справлялась — только дрожала, мерцала, съезжала вниз.

— Чёрт... — выдохнул Егор, голос у него стал тонким, как трещина на стекле. — Это... вы...

— Да, доктор, — ответил Рудаков, и голос его вдруг стал ниже, металлическим, с глухим эхом — будто говорил не человек, а сам Хранитель. — Человек в чёрном — это лишь оболочка. Как и вы.

— Ложь! — выкрикнул Егор, стискивая цилиндр так, что пальцы онемели. — Я... я просто врач!

— Просто врач, который пережил трещину времени, разговаривал с тенями и носит устройство, способное остановить век, — Рудаков подходил ближе, шагал через огонь, не глядя ни на пламя, ни на оружие в чужих руках. — Очень убедительно.

Лев попытался приподняться, ухватившись за край стола, рана проступала алой полосой на бинтах.

— Егор... активируй! — едва выдохнул он, из последних сил.

— Молчи, — бросил Рудаков, даже не посмотрев в его сторону. — Ты уже сделал своё.

Он вытащил пистолет одним небрежным, почти машинальным движением — и выстрелил. Грохот в узкой комнате, запах пороха, и Лев отлетел к стене, оставив на столе красную дугу.

— Нет! — сорвался Егор, но чья-то рука — сухая, как корень, — вцепилась ему в плечо.

— Спокойно, — прошептал Илья, голос его был едва слышен в реве огня. — Сейчас не время геройствовать.

— Он... он убил его! — задыхаясь, прошептал Егор, в груди всё оборвалось, в голове стучало только одно: «Поздно».

— Он всех убьёт, если не сделаешь то, что должен, — старик смотрел прямо в глаза, и в них вдруг была вся Москва — сгоревшая, выстоянная, усталая, но не сдающаяся.

Егор опустил взгляд на цилиндр. Металл дрожал, будто в нём билось сердце, внутри метались сиреневые вспышки — нетерпеливые, требовательные, готовые прорваться наружу. Всё вокруг замерло, но внутри цилиндра что-то нарастало, будто последний вопрос, на который нельзя больше отвечать тишиной.

— Отдай, — произнёс Рудаков, двигаясь так спокойно, будто речь шла о документе, забытом на подоконнике. — Мы закончим начатое.

— Не подходи! — Егор вскинул цилиндр, сжав его обеими руками, как гранату, как последнюю возможность на этом свете. — Я... я нажму!

— Ты не нажмёшь, — всё так же спокойно, без угрозы, без напряжения, как будто констатировал погоду, сказал Рудаков. — Это не в твоей природе.