Страница 97

Егор сползал по стене, оставляя за собой на серой штукатурке узкую, дрожащую кровавую дорожку — будто кто-то из детства размазывал малиновое варенье рукавом, только варенье было горячим и шло изнутри. В ушах стоял звон, стучал гулко, словно в голове поселился литаврщик из Большого театра, у которого не осталось ни партитуры, ни жалости. Ноги не слушались совсем — они тянулись куда-то в пол, где-то терялись, но рука… Рука, сжимавшая цилиндр, цеплялась за жизнь, как энтузиаст, который приходит на субботник после закрытия страны.

Внизу — в жаркой, трещащей утробе улицы — всё было полно огня. Пахло резиной, горелым маслом, и ещё чем-то особым, безошибочно человеческим — страхом. Теперь Егор знал: у страха есть свой запах, и он не забывается. Где-то впереди чернела баррикада — три перевёрнутых грузовика, между ними ящики, шинели, мешки с мукой, в которые давно забрался пепел. Всё это дымилось, шипело, трещало, словно вся улица собралась варить суп из отчаяния и безнадёжности.

— Помогите… — выдохнул он сипло, и сам не поверил, что это его голос. — Воды… хоть глоток…

Никто не ответил. Только за баррикадой, хрипя и булькая, взвыло радио: «Вражеское вторжение! Всем гражданам — к оружию!», и тут же эфир рванулся в треск, в свист, в нескончаемые помехи — будто кто-то вгрызался зубами в сам воздух.

Егор продолжал ползти. За ним тянулась кровавая полоса — длинная, красная, как след улитки, которая решила уползти из этого мира, не спросив разрешения. На полпути его пальцы наткнулись на что-то твёрдое — ящик с патронами. Он вцепился, попытался подтянуться, но сил не хватило: всё кончилось в один миг. Егор рухнул лицом в лужу масла и крови — и мир на секунду стал тёплым, липким и абсолютно чужим.

— Отлично, — прохрипел он в масляную лужу, — доктор Небесный добрался до дна. Теперь бы ещё с этого дна выгрести… да хотя бы не утонуть.

В тот же миг щёлкнул затвор. Из-за ящика, глухо, резко, будто по команде, донёсся женский голос — хриплый, но звонкий:

— Руки не дёргай, стрелять буду!

Егор попытался поднять голову, увидел только стальной ствол, выныривающий из щели, и тень, отбрасываемую на мешки.

— Можно не надо? — сипло, с отчаянной вежливостью попросил он. — Я, между прочим, пацифист. И пациент одновременно.

В узкой прорези между ящиками на долю секунды мелькнуло лицо — жёсткое, измазанное копотью, через щёку резан шрам, а глаза такие, что даже прожектору пришлось бы уступить.

— Небесный? — от удивления она выругалась коротко, по-шахтёрски. — Чёрт! Лев успел!

Егор моргнул. Всё это уже напоминало дурную пьесу, где роли раздавали пьяным призракам.

— Простите, кто успел? И куда? — выдавил Егор, вцепившись в ящик так, будто он был последним пунктом назначения.

— Молчи! — рявкнула женщина, и тут же выстрелила куда-то поверх его головы. Из-за дымящегося грузовика кто-то коротко вскрикнул, скрылся из виду, и всё вокруг на секунду притихло.

— Лев передал, что ты идёшь! — бросила она, и в голосе её прозвучала смесь раздражения и чего-то похожего на облегчение.

— «Идёшь» — это громко сказано, — пробормотал Егор, отплёвываясь кровью. — Ползу, да и то с перебоями.

Женщина, похоже, его не слушала. Она проскользнула через баррикаду, одним рывком ухватила Егора за рукав, попыталась дернуть вверх — ткань тут же треснула, оставив в её руке кусок обмотки.

— Да ты вся развалина, — буркнула она, осматривая его. — Как ты вообще дышишь?

— По старой памяти, — выдавил Егор.

— Держись! — Она схватила его за плечо, рванула — и тут же по мостовой осталась ещё одна красная полоса: очень личная, очень человеческая.

— Аккуратней! — прохрипел он, едва не лишившись сознания. — У меня каждая кость на учёте, и все со стажем!

— Молчи и ползи! — рявкнула она, в голосе не было ни сантимента, ни времени на жалость.

Она тащила его через мешки с мукой. Один из них лопнул — белое облако осело на плечах, волосы, залепило щеки, и теперь они оба, измазанные кровью, сажей и мукой, были похожи на пару недопечённых хлебцев, решивших сбежать с витрины в самый худший день в истории города.