Страница 98

Она вдруг отпустила его, тяжело выдохнула, посмотрела вниз — сначала на его истёртые ладони, на обожжённые, перепачканные пальцы, на цилиндр, который теперь казался единственной осью всего города. А потом, словно решая что-то в себе, медленно подняла взгляд — и впервые в ней мелькнула не злость, а что-то вроде сочувствия.

— Лев верил, что ты выдержишь, — сказала Тамара, не отводя взгляда, и в этом взгляде было больше испытаний, чем сочувствия.

— Лев вообще много во что верил, — фыркнул Егор. — Он ещё верил, что мир можно починить молотком. И людей, и время, и этот ваш чертов цилиндр.

— Может, он был прав, — коротко бросила она.

Радио снова ожило, зашипело, выплюнуло голос — исковерканный, умирающий: «Граждане… эвакуация… Кремль… не приближаться…». За каждым словом — не страх, а усталость. Ирония судьбы: советская власть всё ещё просила не подходить к Кремлю, когда сам Кремль полз к людям, как нарыв.

— Поздно, — тихо сказала Тамара. — Всё уже приближено. Только никто не успел отойти.

Снаружи грохнул взрыв. Подвал дрогнул, мука посыпалась с потолка, накрыв их обоих слоем белого пепла. В этот миг все разговоры, все страхи, все смыслы будто рассыпались в мелкую пыль. Егор закашлялся, с трудом выдохнул:

— Потрясающе. Конец света и аллергия.

Тамара шагнула ближе, её шрам поблёскивал остро, как холодная сталь на рассвете.

— Слушай, доктор, — голос стал ещё ниже, — если не дашь цилиндр — сдохнем все.

— А если дам? — слабо усмехнулся Егор.

— Тогда, может быть, сдохнешь только ты.

— Прекрасная альтернатива, — выдохнул он, ирония вязла в горле, как кровь. — Советский гуманизм в действии. Вперёд, к персональному апокалипсису.

Тамара посмотрела ему прямо в глаза. Никакой жалости, никакой растерянности — только сталь, только готовность пойти до конца.

— Отдавай ключ в Сердце, Небесный. Но выживешь ли ты там — другой вопрос, — сказала Тамара, и голос её был таким ровным, что от него хотелось прятаться за бетонными стенами.

Он долго молчал. Слышно было только, как за стеной басит сфера, как гудит сердце города, раз в раз посылая волну искажений, от которой мука на столе дрожит, словно кто-то гигантский дышит прямо в эту комнату. Всё внутри сжималось, как перед прыжком: не страх — нечто другое, когда просто некуда больше отступать.