Страница 103

Подземелье встретило Егора не просто темнотой, а плотным звуком, в котором что-то тянулось — низкое, равномерное, будто прямо под плитами кто-то завёл гигантский дизель из тех, что работают всегда, даже если приказ давно отменён. Пол дрожал, неуверенно, как старый лифт между этажами. Руны на плитах мигали, то гасли, то вспыхивали, точно лампочки в коридоре ЖЭКа, где электрик давно махнул рукой.

Черепа на стенах — некогда украшение, теперь жюри — ухмылялись, каждый по-своему: один с насмешкой, другой явно с интересом, третий так, будто уже составил список, кому из них достанется новая голова.

Егор, запыхавшийся, вполз в зал, споткнулся о невидимую ступеньку, чуть не растянулся на шестиугольных плитах, блестящих, как новая оргтехника для закрытых кабинетов. Воздух здесь был тяжёлый, густой, вперемешку с ладаном, копотью и чем-то едко-серным, напоминающим провалившийся эксперимент в газовой лаборатории.

В центре — алтарь. Чёрный, как мартовская ночь без фонарей, гладкий, холодный, отполированный до параноидальной чистоты — такой стол, что только в НКВД и видел.

— Ну вот, — выдохнул Егор, хватаясь за бок, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Торжественный финал. Не хватает только оркестра и плаката: «Партия благодарит за участие».

Он осторожно сделал шаг вперёд. Над головой свод вдруг пошёл волнами: в темноте зажглись искусственные звёзды, и медленно, очень медленно начали вращаться, как планетарий для тайных собраний. Егор уставился вверх и пробормотал сквозь зубы:

— Господи, тут даже космос работает по расписанию…

Рудаков вынырнул из стены, почти беззвучно, точно ветер из закрытого окна. Лицо его — то ли стеклянное, то ли теневое, то ли просто невозможное для восприятия. Шёл, не касаясь пола, а вслед за ним — голоса, много голосов, будто он был не один, а целый хор кладбищенских сторожей, охраняющих покой и порядок среди черепов.

— Доктор… — протянул Рудаков, будто пел, будто затягивал мелодию, которая должна была завершить всё и сразу. — Вот и конец.

— Нет, — выдавил из себя Егор, пятясь, стараясь держаться на ногах. — Конец был тогда, когда я согласился на эксперимент. Всё остальное — просто очень длинная, плохо написанная аннотация.

— Твоя кровь откроет Сердце, — сказал Рудаков, и его голос в этот раз эхом не разнёсся — остался висеть где-то между ними, холодный, как железо.

— Конечно. Я уже понял: тут всё только кровью и открывается. Ни одной нормальной кнопки не завезли, ни кодового замка… — Егор пробормотал, чувствуя, как пересыхает во рту.

Рудаков приблизился, руны на его форме вспыхнули так, что по залу прошёл золотой отблеск. Лицо его становилось всё менее человеческим, всё больше — механическим, пустым.

— Не шути, доктор, — его голос теперь был плотный, гулкий, как шаги по пустому коридору. — Ты не понимаешь, что держишь в руках.

— Понимаю, — Егор вскинул руку, окровавленный осколок цилиндра тускло сверкнул в дрожащих пальцах. — Примерно как топор в руке хирурга. Главное — не дрожать. Остальное приложится.

— Ты думаешь, у тебя есть выбор? — вкрадчиво, почти с жалостью спросил Рудаков.

— Ну, если честно, — пожал плечами Егор, — надеялся хотя бы на варианты. Знаете, как в тех тестах: “умереть быстро” и “умереть с эффектами”.

Рудаков шагнул ближе, и тень его вытянулась, скользнула по полу и, мягко, как шёлк, легла на плечо Егора. Холод прошёл по коже, как будто его бросили в морозильник, где только что закончились консервы, но остался этот самый доктор — один, с осколком и последним словом.

— Ты ведь понимаешь, — прошипел Рудаков, и в его голосе скрежетал металл, — ты сам всё это вызвал.